Фильм “Дикое поле”. Режиссер Михаил Калатозишвили
Февраль 18, 2009
|
|
|
|
|
|
|
ПЕРЕД ПОКАЗОМ
Григорий Матюхин: В принципе, есть… есть еще, кстати, места, вот у нас передний ряд свободен, так что… пока свободен, но, в принципе, вроде уже все более или менее собрались. Ну, прекрасно. Да, сегодня мы покажем вам фильм «Дикое поле», который, кстати, идет в этом кинотеатре. Вообще не знаю, чего вы сюда пришли его смотреть, вот, потому что это можно сделать, ну, в менее, так сказать, такой напряженной обстановке, потому что здесь довольно мало людей посещают регулярные сеансы. Но, тем не менее, спасибо вам. И я хочу на сцену пригласить Михаила (Аплодисменты.), режиссера фильма. Берите микрофоны, пожалуйста.
Михаил Калатозишвили: Петр Духовской.
Григорий Матюхин: Да, давайте, вы… Вы не хотите ничего сказать?
Михаил Калатозишвили: Он молчаливый оператор.
Григорий Матюхин: Ага. Ну, то есть он снимает, он не говорит. Ну, сейчас мы скажем буквально пару слов, точнее, Михаил скажет. Я уже, наверное, уже все сказал. И будем смотреть.
Михаил Калатозишвили: Ничего не скажу.
Григорий Матюхин: Он говорит: «Ничего не скажу». А после просмотра будет небольшой у нас перерыв и, собственно, то, ради чего мы все здесь собрались, то есть мы сможем с Михаилом поговорить, вы зададите ему вопросы. Ну, собственно, вот… я не знаю, Михаил, скажите, если хотите, а если не хотите…
Михаил Калатозишвили: Я думаю, что никакого смысла нет говорить перед кино, да? Что я сейчас вам буду рассказывать?
Зритель-1: О чем фильм?
Михаил Калатозишвили: Единственно, могу рассказать… Да, вот замечательное предложение – о чем фильм рассказать, и давайте разойдемся. Смотрите кино, а после кино, если у вас останется желание со мной разговаривать, то мы поговорим.
Григорий Матюхин: Ну, вот так вот. (Аплодисменты.) Спасибо. Увидимся после показа.
ПОСЛЕ ПОКАЗА
Григорий Матюхин: Спасибо, что вы все остались с нами. У нас сегодня в гостях Михаил Калатозишвили, так, Олег Долин, я вижу, Петр Духовской, и…
Михаил Калатозишвили: Алексей Айги.
Григорий Матюхин: А, композитор фильма, да, Алексей Айги. Собственно, они готовы, я надеюсь, ответить на любые ваши вопросы самые. Так, у нас сейчас режиссерская расстановка происходит в кадре всех. Собственно, для того, чтобы задать вопрос нашим гостям, вам нужно вот так вот поднять руку, и кто-то передаст вам микрофон. Ну, наверное, так вот по рядам его будем пускать, собственно. Ну, вот, и все, пожалуйста. Сейчас мы передадим вам микрофон, не забудьте представиться также, кстати. Да, вот они. Не, не, не, у нас все записывается на нашу… даже на три наши камеры, поэтому представляйтесь…
Михаил: Добрый вечер всем. Нас заинтересовал такой технический вопрос: это одной оптикой снято, да, все, то есть один объектив?
Михаил Калатозишвили: Один объектив, да.
Михаил: Это отлично, да. Нам понравилось.
Михаил Калатозишвили: Тридцать второй.
Михаил: То есть такой человеческий взгляд, да, всегда?
Михаил Калатозишвили: Ну, вот…
Михаил: Масштаб.
Михаил Калатозишвили: Петя утверждает, что это человеческий взгляд, но все-таки это чуть шире, чем человеческий взгляд. Операторы… операторы всегда преувеличивают или, наоборот, сужают что-то. Тридцать второй… он вот, наверное, скорее всего, к человеческому глазу ближе всех полтинник, да вот. А тридцать второй все-таки чуть шире. Но в данном случае, по-моему, это хорошо.
Григорий Матюхин: Михаил, а почему вы отвечаете на этот вопрос за Петра, скажите, а он отмалчивается?
Михаил Калатозишвили: Потому что меня спросили.
Григорий Матюхин: А… Ну…
Михаил Калатозишвили: Ну, оператор – это профессия малоответственная. Они что-нибудь начали делать и убегут, а бьют все равно режиссера. А Петя еще разговаривать не любит. Поэтому я пытаюсь как-то поддержать беседу. Могу замолчать.
Михаил: А еще вот время и место действия по сюжету – примерно где это?
Михаил Калатозишвили: Время?
Михаил: Да, да, да.
Михаил Калатозишвили: В конце фильма радио говорит: «Ровно 30 лет тому назад в 1977 году». Если вы прибавите к 1977 ровно 30 лет, то получите 2007 год. Место действия – Россия. Ну, не Казахстан, уж точно, да, пото… понимаете, вот это беда, я с этой… уже мне не справиться, уже поздно. Я должен… наверное, мы все должны были держать в тайне в глубокой, что мы снимали это в Казахстане, потому что сразу это как-то переключили на Казахстан. И дальше, когда я читаю в журнале аннотацию к фильму, и там написано: «В далекую казахскую степь приезжает молодой врач Митя…». Да не приезжает он ни в какую далекую казахскую степь. Он в России. Мы там даже на машинах номера поменяли. Там российские номера на автомобилях. Адыгея. Вот опытный автомобилист увидел сразу, да, 01-й регион. Адыгея.
Григорий Матюхин: Спасибо. Еще вопросы, поднимайте руки, пожалуйста. Вот Федору туда, если можно, вот так по рядам передайте.
Федор: Добрый вечер. Спасибо за фильм. Вопрос такой: вот на стадии прочтения сценария вас эта история чем привлекла?
Михаил Калатозишвили: Героем. На мой взгляд, это тот самый редкий случай, когда… я, во всяком случае… Понимаете, для меня это кино про счастливого человека, готового к любви и состраданию. Он ничего, кроме любви и сострадания, этим людям не дает. И поэтому он им нужен. Не за то, что он там правдоборец или еще что-то. Он никого не наказывает, он ничего такого не творит. Он просто, действительно, их любит и, действительно, им сострадает.
Федор: Спасибо.
Григорий Матюхин: Пожалуйста, еще вопросы. Ну… если можно, я вот свой задам, хотя, так или иначе, он в нашей газете был. Кстати, вот Федор, видимо, не читал нашу газету, потому что этот вопрос именно был задан там буквально вторым в ней. Вот.
Михаил Калатозишвили: Этот вопрос задан уже мне 1250 раз.
Григорий Матюхин: Тем более… опять же, я тоже задам вопрос, который был в газете в нашей, но… не знаю, может быть, что-то вы еще ответите. Вот про докторов, про врачей сейчас в кино. Просто и в Интернете тоже это так очень много задается. Просто с чем это связано? То есть почему вот образ врача, там я не знаю, начиная там «Морфий», там все, что угодно, «Доктор Хаус», какой-то даже сериал и так далее. То есть это какое-то такое выражение подсознательное или нет? То есть почему врачи?
Михаил Калатозишвили: Можно, я так за всех не буду отвечать?
Олег Долин: Ну, за «Доктора Хауса» хотя бы.
Михаил Калатозишвили: В данном случае, я думаю, что просто мы же как-то все в жизни нашей суматошной развращены тем, что живем и живем и ни о чем не задумываемся. Когда нам плохо или когда мы находимся на краю жизни или на краю смерти, тогда вспоминаем о докторе, о Боге. Наверное, поэтому врач, думаю, что…
Григорий Матюхин: Ну, мы сейчас находимся, значит, на краю?
Михаил Калатозишвили: Знаете, честно говоря, я думаю, что если не на краю, то мы не далеки от этого края. Поэтому… как сказать, доктор нам нужен, уж точно.
Григорий Матюхин: Ну да. Ну понятно. Пожалуйста, друзья. Кто еще готов? Вот на… туда, назад. Ну, давайте, да, по очереди, а потом, Егор, тебе, да.
Зритель-2: Здравствуйте. Я хотел спросить, а почему… мне понравился очень саундтрек в вашем фильме. Я хотел спросить, почему вы решили обратиться именно к Алексею Айги? Спасибо.
Михаил Калатозишвили: Да, у Айги очень мощный пиар. На самом деле, мы с Лешей познакомились вообще по другому поводу. Мы собирались сделать музыку к немому фильму, фильму в 29-м году снятому – называется он «Соль Сванетии», и начали говорить про это. Вот. А потом я уехал в Казахстан, я вернулся, собрал кино, у меня была такая черновая сборка, и я вот показал Леше с вопросом: «Может, с этого начнем?» И мы начали с этого фильма. Ну, потому что я был у него на концерте, и такая, знаете, когда скрипка, виолончель, тромбон, такие вроде бы цивилизованные, цивильные, я бы сказал, инструменты, и тут такая дикая энергия выплескивалась. Мне очень понравилось это, и я решил, что это как раз то, что нужно.
Зритель-2: Спасибо.
Григорий Матюхин: Алексей, а вы никак не прокомментируете?
|
|
|
|
|
|
|
Михаил Калатозишвили: Почему? Я к нему обратился. Откуда он знает?
Григорий Матюхин: Не, ну, я имею в виду саундтрек фильма. Я не знаю, может быть, что-то вы скажете? Ну, не стесняйтесь… или просто…
Петр Духовской: Нет, нет.
Григорий Матюхин: Или что-то оператор скажет по поводу саундтрека?
Алексей Айги: Во всем виноват…
Михаил Калатозишвили: Оператор смотрел все это, на самом деле. Петя меня познакомил с Алексеем Айги, но он же хитрый, Духовской.
Петр Духовской: И коварный.
Михаил Калатозишвили: И коварный, да. Познакомил так вот: «Поговорите там о немом кино». Вот все наши разговоры этим и закончились.
Григорий Матюхин: Все ясно. Ну, сейчас вот там вопрос.
Зритель-3: Извините, вот юмор в кино… не тот, который включается по кнопке «Аплодисменты» там, за кадром. Вот в вашем фильме я увидел параллель для себя внутри, в сердце, с «Белым солнцем пустыни», с тем юмором, который возникает на грани смерти главного героя. Насколько это было все у вас запланировано или насколько все родилось по дороге или, может быть, уже в монтаже? Вообще насколько вы в этот юмор инвестировали? И насколько это сбылось? Было смешно.
Михаил Калатозишвили: В чем мерить… насколько мы это инвестировали… Знаете, очень часто, когда снимается кино, очень много людей, которые даже задействованы в кино, стоят, смотрят и думают, что получается нечто совершенно другое. Потом кино смотрят и в удивлении обнаруживают, что, оказывается, что-то другое снимали. Я не знаю, насколько мы, как вы выразились, туда что инвестировали, но пытались инвестировать все, что можем, да. И сейчас очень сложно разделить, вот так вот разграничить, что было задумано, что было реализовано, что не получилось, потому что снимали мы буквально в экстремальных условиях и, наверное, что-то по дороге теряли, потому что без этого не бывает, но как-то пытались не очень растрясти все это.
Зритель-3: Но вам было смешно снимать? Там, внутри, рождалось что-то?
Михаил Калатозишвили: Ой, когда вы… прошу прощения, я не знаю, снимали вы кино или нет…
Зритель-3: Нет.
Михаил Калатозишвили: Но когда вы снимаете кино, вам не до смеха. Или после съемок вы можете приехать, выпить две бутылки водки, и тогда вам будет смешно даже оттого, что вам палец покажут, но это уже такое состояние, близкое к истерике, да. А смешно… ну, как… Я часто видел в зале вот… не в зале, а режиссер, который рассказывает о том, как когда он снимал, вся группа вокруг плакала. Группа плакала, а зал не плачет, или группа смеялась, а зал не смеется. Я не знаю, как это происходит, честно могу вам сказать. Вот здесь сидят люди, которые участвовали в съемках, они были на съемочной площадке. Если нам было смешно, то нам было смешно по другому поводу, вот у нас… мы сидели и выжидали, пока туча на место встанет и дождь уйдет. И я гулял по полю, разговаривал о чем-то, и вдруг вижу, как далеко от меня такая маленькая человеческая фигурка в одной руке держит пустую коробку из-под пленки, и с такими звуками, как шаман (туду-бум-бум-бум-бум), как в бубен стучит в эту… и заклинания какие-то произносит. Я понял, что это один из операторской группы человек, потом спросил его: «Что ты делал?» Он говорит: «Я, – говорит, – разгонял тучи». Ну, вот… вот такие вещи происходят, от чего смешно. А в самом процессе… вы… вы когда что-то конструируете, там, там, смешно, не смешно – это уже другой вопрос.
Зритель-3: Спасибо большое.
Григорий Матюхин: Олег, мне кажется, вы что-то хотите сказать. Нет? Вы так улыбались…
Олег Долин: Я…
Григорий Матюхин: …по этому поводу. Не было смешно.
Михаил Калатозишвили: Я могу вот замечательную историю рассказать про Олега. Такой… он, знаете, такой вот…
Григорий Матюхин: А, все… все вопросы к Михаилу сегодня.
Михаил Калатозишвили: Он… нет, нет, нет. Он такой вот… в жизни, в бытов… в быту он не пользуется матом, он такой…
Григорий Матюхин: Добропорядочный.
Михаил Калатозишвили: Добропорядочный, интеллигентный московский парень. И, в очередной раз пытаясь завести свой мотоцикл, я такого грязного ругательства не слышал даже в городе Мурманске… не, не в Мурманске, в Полярном, когда я наблюдал, как швартовалась подводная лодка. А я вас должен уверить, что во время швартовки подводной лодки цензурных слов вообще нет, я не слышал ни одного. Но такого грязного ругательства, которое проорал на всю степь Олег Долин, я не слышал даже вот от капитана подводной лодки класса «Варшавянка» Кузнецова Сергея Николаевича.
Олег Долин: Просто у меня не было специалистов… не было специалистов по мотоциклу, я… я, в какой-то момент, когда в Москву поехал за… чтобы играть спектакли, я здесь купил книжку «Руководство по эксплуатации мотоцикла «Урал», вот, и сам там постигал это все немножко.
Михаил Калатозишвили: Это ругательство он вычитал из этой книжки, наверное.
Олег Долин: Ну, вот… вот такая веселая история.
Зрительница-1: Можно еще вопрос…
Григорий Матюхин: Давайте, давайте.
Зрительница-1: Вопрос по поводу актеров: все ли актеры у вас профессиональные, либо были… либо кто-то из них непрофессионал, потому что ну, двоих, конечно, узнать однозначно можно, остальные лица незнакомые. Вот. Как вы подбирали актеров?
Михаил Калатозишвили: Вот эти двое профессионалы, остальные – нет. Не, на самом деле, все профессионалы, кроме одной девочки, да. Девочка, которая играет Галю, это Ира Бутанаева, ей было 16 лет, она только-только закончила школу. И нам повезло, что ее дядя оператор на телевидении, и он знал Таню Комарову, нашего ассистента по актерам, и Таня привела Иру. Когда Ира пришла, и она заговорила, у всех, кто этим делом занимается, вот такое вот грассирование сразу вызывает кучу вопросов. Но потом, когда я ее спросил, я говорю: «Ира, ты кто по национальности?», она посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Я гибрид», и тут стало ясно, что Ира будет у нас сниматься.
Зрительница-1: Понятно. Спасибо.
Григорий Матюхин: Многие подумали, что это как-то специально сделано, вот то есть как она говорит.
Михаил Калатозишвили: Не, она просто по-другому говорить не умеет.
Григорий Матюхин: Ну да. Пожалуйста… правда, я тут обещал впереди человеку микрофон, но… Хорошо. Ну, простите. Сейчас дойдет до вас тоже, надеюсь.
Дмитрий-1: Добрый день. Значит, вопрос такой. Был ли у вас консультант какой-то по медицинской части (я вот не заметил в титрах)? И еще такой вопрос: вот вы решили образ врача таким флегматиком… Это было задумано с самого начала? Или вы шли от природы актера? Или же это просто получилось так случайно? Спасибо.
Михаил Калатозишвили: Главный флегматик, который сидит рядом со мной, у которого шило в одном месте… Нет, природа актера в данном слу… он потому и хороший актер, что это совершенно противно его природе. Он так убедительно флегматичен в кадре. Ну, а как? Митя не может быть человеком суетливым, дергающимся или рефлектирующим. Тогда было бы другое кино и про что-то другое, да? Он, на самом деле, несмотря на то, что он пришлый человек вот в этом… в этой среде он чужой, он должен был быть абсолютно гармоничным. Поэтому то, что вы говорите «флегматичен»… я бы, скорее, сказал, что он спокоен. Вот.
Дмитрий-1: Скажем так, когда он отдает команду, да, врач, который готовится к операции, он дает команду – он вряд ли будет так отдавать команду. То есть это совсем неправильно, ну, не знаю.
Михаил Калатозишвили: Я не знаю, как врачи отдают команду и даже не хочу про это знать в том смысле, что… понимаете, с точки зрения врачебных подробностей, этот фильм совершенно не… ну, он неправильный.
Дмитрий-1: Это намеренно было сделано или…?
Михаил Калатозишвили: Ну, можно сказать, что намеренно, потому что мы пытались вначале даже соблюдать какие-то там… вот операцию мы сняли один раз, а потом ее всю пересняли, потому что она получилась, ну, совершенно… Когда в первый раз увидел эту операцию, я пришел в ужас, и, слава Богу, я к тому времени уже был человеком непьющим, а то бы запил. Мы сняли с него белый халат, мы поменяли декорацию, как могли, и убрали все эти вот подробности, да, потому что ну, это же не инструкция по тому, как оперировать в степи. Там столько вещей, понимаете. Для любого врача понятно, что там, где носятся эти ветра, и столько пыли на улице, делать надрез и открывать утробу человеческую равноценно смерти, но чудо так чудо. Вот все.
Дмитрий-1: На первый вопрос ответьте, пожалуйста.
Михаил Калатозишвили: А на первый – это какой?
Дмитрий-1: Был ли у вас консультант вообще, медик?
Михаил Калатозишвили: Целых два.
Дмитрий-1: Спасибо. Все.
Егор: А почему надрез за ухом…
|
|
|
|
|
|
|
Григорий Матюхин: Сейчас, Егор, мы тебе потом дадим микрофон, потом задашь этот вопрос. Просто нельзя без микрофона у нас. Давайте вот мы вот сейчас человеку, давно жаждущему, дадим.
Дмитрий-2: Спасибо большое. Надрез за ухом меня тоже беспокоит. Вот. Но вопрос следующий: вот в этом прекрасном мире, где люди практически не болеют, разве что ангиной, там, да и какими-то мелочами…
Михаил Калатозишвили: Ну, как-то интеллигентно вы восприняли это. Там про совсем другое место разговор. Ангина…
Дмитрий-2: Ну, хорошо, поправляюсь. Про ушибы головы, да, вот речь шла. И врачи теряют квалификацию, вот в этом прекрасном мире женщины практически не живут. Вот. В общем-то, это показан достаточно мужской фильм. У меня вопрос такой: этот мир образовался, потому что все женщины убежали, и только случайная там Галина…?
Михаил Калатозишвили: Слушайте, в этом фильме целых две женщины. Как это там не живут?
Дмитрий-2: А, ну, мужиков гораздо-гораздо больше.
Михаил Калатозишвили: Мужчин?
Дмитрий-2: Да.
Михаил Калатозишвили: Так я думаю, что беда нашего мира в том как раз, что… да, мужчины как-то… Понимаете, вот моя жена очень часто, когда я ее довожу до исступления, она говорит, что когда-нибудь настанет матриархат, и мир станет гармоничным. Может быть, она права, потому что мужчины какие-то игры выдумывают все время глупые. Не знаю, я не задумывался даже в этом смысле. Вот… вы сейчас мне сказали такую вещь, я начал про это думать: «да, действительно, может быть, женщин там мало, может, надо было больше». Но их столько, сколько там они есть. Я не знаю, не знаю.
Григорий Матюхин: Денис, сейчас тебе микрофон дадим.
Михаил Калатозишвили: Вот, видите, и…
Григорий Матюхин: А еще что-то, кроме женщин, вы что-то изменили бы в фильме? Сейчас вот рефлексия какая-то прошла.
Михаил Калатозишвили: Нет, сейчас… это самое неблагодарное дело – вот сейчас говорить о том, чтобы я изменил фильм, и я знаю, как его сделать гораздо лучше. Вот он есть такой, какой он есть.
Григорий Матюхин: То есть сделано там все, то есть…
Михаил Калатозишвили: Я даже думаю, что уже пора вообще забыть про то, что я его делал, и заняться чем-нибудь другим.
Григорий Матюхин: Окей, спасибо. Пожалуйста, еще вопросы ваши.
Денис: А сколько дней вы снимали его?
Михаил Калатозишвили: В степи 3 месяца.
Денис: В степи 3 месяца, да, снимали? А это вообще проект такой непродюсерский, да, как бы вот, вас не давили?
Михаил Калатозишвили: Там целых 3 продюсера, включая меня.
Денис: Не, ну…
Михаил Калатозишвили: Непродюсерский, в смысле, чего?
Денис: Ну, вот такого… окупаемости, там, бизнес…
Михаил Калатозишвили: С окупаемостью у нас очень плохо. Очень плохо. Нет, это непродюсерский проект, честно вам могу сказать. Вот только что звонил один их продюсеров, который…
Денис: Но вот хорошее кино поэтому получилось.
Михаил Калатозишвили: Я сказал, что я ему перезвоню.
Денис: Хорошее кино поэтому получилось. Поздравляю вас всех и нас тоже.
Михаил Калатозишвили: Спасибо.
Денис: Спасибо.
Григорий Матюхин: Спасибо. Дальше кто у нас еще хочет поговорить? Пожалуйста…
Дмитрий-2: Все-таки про надрезы за ушами вопрос актуальный.
Григорий Матюхин: Многих волнует.
Олег Долин: У меня есть…
Михаил Калатозишвили: А?
Олег Долин: У меня есть ответ.
Михаил Калатозишвили: Вот.
Григорий Матюхин: Классно.
Олег Долин: Ну, я думаю, что просто… хорошо я сказал, да: «У меня есть ответ», я сказал? Нет, у меня был… когда мы… когда я читал первый раз, я думал, что это то что-то еще из древних времен, там связанное с тем, что там дыхательные пути вторые были, жабры. Думаю, что так.
Михаил Калатозишвили: Как лодка…
Олег Долин: Открывается второе дыхание.
Михаил Калатозишвили: Как лодка, которая там стоит.
Олег Долин: Да, да, да и дает воздух, как бы. Вот так вот.
Григорий Матюхин: На самом-то деле… просто всем… все же так и будут спрашивать, пока не ответите честно.
Олег Долин: И вот такой ответ они будут слышать.
Михаил Калатозишвили: Я надеюсь, что мы вот так по всем залам не будем ходить и отвечать на вопросы. Поэтому…
Григорий Матюхин: Ну, как скажете. Ну, пожалуйста.
Валерия: Спасибо вам. У меня вопрос к актеру. Вот этот персонаж, он вас изменил как-то в жизни?
Олег Долин: Ну, я надеюсь. Ну, он такой хороший просто.
Валерия: На что?
Олег Долин: И как бы этот товарищ, он уже такой прям… А когда я первый раз читал, он уже… он вообще был такой прям хороший, что прям я даже не знаю, как… Я же не такой.
Валерия: А что…
Олег Долин: Поэтому, я надеюсь, что изменил, конечно.
Валерия: А в чем?
Олег Долин: Ну… ну, не знаю. Мне кажется, хорошо, когда ты читаешь, герой тебе нравится, и не важно. «Три мушкетера» ты прочел, прочел только, вот, и герой тебе понравился так, что ты вот вышел в эти там 12 лет и такой… черт, какой герой! Это хорошо. И… если ты участвуешь в этом, то еще лучше. Ты можешь как-то что-то примерить или подумать: «А я вот как… я в такой ситуации».
Валерия: А что было сложно играть?
Олег Долин: Да много чего. Ну, так глупо говорить, но очень много чего, честно говоря, мне было… Я вообще, когда понял, что вот это как бы предложение, что я уже должен в этом сниматься, для меня очень много было вопросов к самому себе и вообще. Ну, непонятно мне было. Мне 26 лет мне было непонятно: как так, от тебя уходит любимая женщина, а ты такой типа: «Ну, ладно». Как это?! Она… и… она же не в Москве уходит и уехала там с Комсомольской на Рижскую. «Ну, ладно, завтра наберу там. Да, ладно. Там, поживет у бабушки, потом…». Она же вообще уходит. Как? Как? Вот… и много, очень много такого, что я как бы себе задавал, записывал в сценарий такой, черт… Не буду же я спрашивать: «А как… а как это случи…? Как?» Мне надо было как-то самому… эти вещи только с самим собой можно решить.
Валерия: Ну да, ну да.
Олег Долин: Это бесполезно у кого-то спрашивать.
Валерия: Но режиссерски там это гениально, на мой взгляд, отыграно, когда он просто даже…
Олег Долин: Ну, слава Богу, хоть режиссерски.
Валерия: Нет, ну, и актерски тоже ничего. Спасибо.
Григорий Матюхин: Валерия, а вас это как-то изменило, вот этот герой? Вы посмотрели фильм.
Валерия: Он меня поддержал очень.
Григорий Матюхин: А. Понятно. Пожалуйста, там вопрос был, да. Сейчас, да вот… можно дать Игорю. Несет.
Дмитрий Фортунатов: Добрый вечер. Хочется выразить громадную благодарность за то, что вы сняли фильм очень светлый, про добро и справились с этой сложной задачей, потому что про добро снимать фильмы, по-моему, очень тяжело. Таких фильмов как раз очень не хватает не только нашему кинематографу, но и всему миру, да? Вопрос следующий: я думаю, что вы не просто замахнулись на доброго молодого человека, который там помогает и уравновешивает наш несовершенный мир, то как бы рисуете образ такой даже где-то христианский, приближенный к самому Творцу, который помогает всем нам и, к сожалению, получает за это не благодарность, а как в конце фильма зло, да, зло наказуемо. Вот. Это первый вопрос, да. То есть ставили все-таки такую задачу не просто людям показать, что надо и творить добро, но все-таки вот в этом молодом человеке… сделал такую вечность, вечность Творца, который к нам приходит и делает добро, несмотря на все зло, которое окружает его. Вот. И вот такие вот детальные вопросы, что было, да: человек на холме, что был человек под землей, которого вы зарывали? Вот что вы имели в виду вот в этих символах? Вот так. Спасибо.
Михаил Калатозишвили: Человек на холме – это человек, который наша ошибка, это то, что мы иногда облекаем в некое желаемое, да, а, на самом деле, совсем не то.
Дмитрий Фортунатов: Я извиняюсь, это не темный ангел, который ходит с вами рядом и тоже вот как-то вот в какой-то степени, или…
Михаил Калатозишвили: Не, не, не, не… да… смотрите, вот тут мы ступаем на такую какую-то очень опасную почву, потому что… я когда первый раз это прочел, да, у меня тоже было абсолютное ощущение, что я читаю какое-то вот изложение какого-то человека, свое видение такое Евангелия, такой евангелический ло… Я это прочел, для себя я определил, про что это кино, и про это забыл, потому что мы все всю свою жизнь занимаемся одним вопросом, да. Это наши взаимоотношения с Богом, с нашей верой или неверием. Мы все время решаем этот вопрос. Поэтому это такая часть, которую от нас не отнять. И чем бы мы ни занимались, все равно мы к этому приходим. А дальше там совершенно все… Этот ангел, которого называет Митя ангелом, на самом деле, есть тот, кто он есть, запаршивевший такой идиот, который всегда появляется, как только что-то налаживается, и обязательно должен это разрушить. Это и есть, так сказать, наше человеческое понимание борьбы добра и зла, да? Вот и все.
Дмитрий Фортунатов: А вот человек, которого закапывали, не очень понятный тоже вот этот эпизод. И такой вот вопрос тоже возник…
Михаил Калатозишвили: Что там непонятного? Там просто простая вещь: человека ударила молния, да…
Дмитрий Фортунатов: То есть…
Михаил Калатозишвили: Сидят мужики, которые говорят, что «вот его надо закопать в землю, причем левую руку, которая у его сердца, надо оставить наверху, потому что нужно и свободу, и электричество из него выйдет». В тот момент, когда из него выходило электричество, к сожалению, они все заснули и этого не увидели. Но утром Митя открывает глаза и видит, что тот тоже открывает глаза, да? С точки зрения, опять-таки, если…
Олег Долин: (Неразборчиво, без микрофона.)
|
|
|
|
|
|
|
Михаил Калатозишвили: Конечно. А если говорить об этом, то лучше таких экспериментов не проводить. Если человека при вас ударила молния, лучше вызвать скорую помощь. Но с другой стороны, можно говорить о том, что это тоже маленькое чудо, да, причем очень просто и ясно озвученное пастухом, который говорит о совершенно понятных вещах, не называя вещи своими именами, да, потому что он говорит такую вещь: «Человек просто так не умирает, да. Думаешь, помер, а он отходит», потому что они не говорят об этом, но они точно понимают, что ни тут, ни в этот момент и ни на этом месте решается, будет он жив или нет, а они верят, что эта земля ему поможет. Она ему помогает. Доктор, кстати, констатирует там смерть, он говорит, что «у него сердце не ходит».
Дмитрий Фортунатов: И третий вопрос – Бог любит троицу – и все-таки вот почему образ Мити взят вот в таком вот достаточно молодом образе, так как мы знаем, что там и Христос, да, и вообще все старцы, и вообще добро приходит с годами, а не в такой вот первой половине жизни, вот в такой вот?
Михаил Калатозишвили: Мне нравится особенно «и Христос, и все старцы». Христос был старцем, что ли?
Дмитрий Фортунатов: Нет, ну, я имею в виду Христос был после тридцати, а старцы уже, естественно, далеко за… Это я так, чуть-чуть оговорился.
Михаил Калатозишвили: Ну, мы пытались как-то состарить Олега, он вполне взрослым выглядит там. Не знаю… нет, потому что я… молодой человек – это некое будущее, да.
Дмитрий Фортунатов: Новые энергии жизни, да, какого-то вот будущего.
Михаил Калатозишвили: Конечно, то, что… то, что придет, а не то, что уже прошло, поэтому молодой.
Дмитрий Фортунатов: Спасибо…
Михаил Калатозишвили: Пожалуйста.
Дмитрий Фортунатов: Спасибо еще раз за фильм.
Григорий Матюхин: Не знаю, тоже с Олегом согласен. Сейчас подумал, что, конечно, странно для молодого, что он такие вот отпускает. Но мне кажется, вообще очень кино такое…
Олег Долин: Я сейчас же знаю.
Григорий Матюхин: …взрослое. А… ну, не знаю, это вот для молодых. Ну, не свойств… ну, не знаю, ладно, я… что там говорить. Пожалуйста. Да.
Зритель-2: Вот возвращаясь к этому эпизоду с закопанным человеком. Вот в интервью газете СИНЕ ФАНТОМ вы говорите о том, что в вашем фильме вы используете библейские сюжеты. Но вот тут явная аллюзия на воскрешение Христа, мне кажется, в этой сцене. Какие еще в фильме были библейские сюжеты, потому что я вот больше не знаю?
Михаил Калатозишвили: Если там есть аллюзия, там не воскрешение Христа, а это снятие с креста, да. Это все-таки сюжет, предваряющий воскрешение. Понимаете, в чем дело. Мы же каждый день, на самом деле, что-то подобное в суете просто не замечаем и не видим. Я не знаю, там… мы пытались это сделать как можно проще, мы даже убрали оттуда эпизод, который… ну, там были еще какие-то другие мотивы, из-за чего мы его убрали, но главный мотив – это было то, что вот мы его сняли максимально просто. Мы упростили все, но все равно вот ни дать, ни взять это крещение, и это звучало как крещение в фильме. И, на мой взгляд, мне казалось, что это чересчур, и я вот этот эпизод убрал. Там в сценарии есть эпизод, когда бабушка приводит мальчика, у которого голова застряла в горшке, в таком керамическом горшке, и бабушка против того, чтобы разбить горшок, потому что он старыми деньгами аж 100 рублей стоил, дорогой горшок, а снять его не могут. И тогда доктор сажает мальчика в бочку с водой, намыливает ему голову, окунает его в воду и снимает с него горшок. И мальчик выныривает уже вот без горшка. Максимально мы пытались сделать это как-то, чтобы, ну, вот впрямую этой аллюзии не было. Но не получилось, да, поэтому… ну, еще по ряду причин в монтаж этот эпизод не попал.
Зритель-2: Ясно. А вот там же, в этом интервью в газете СИНЕ ФАНТОМ вы говорили о том, что в оригинальном сценарии, там были языческие какие-то элементы. Можете об этом поподробнее, пожалуйста?
Михаил Калатозишвили: Нет, я… я так не говорил. Я говорил о том, что в персонажах Луцика и Саморядова много языческого, и не только в этом сценарии, да, там. Если вы возьмете «Дети чугунных богов» и другие, там больше языческого. Вот что я имел в виду.
Зритель-2: Ясно. Ладно. И последний вопрос. Возможно, вы видели фильм «Счастье» Сергея Дворцевого, и возможно, как-то ну, позаимствовали что-то для своего фильма, для изобразительного элемента. Так ли это?
Михаил Калатозишвили: Я из фильмов Сергея Дворцевого видел только фильм «Тюльпан» и то, уже когда мой фильм был готов, в Германии мы с ним вместе были на фестивале, и там я его посмотрел. «Счастье» я не видел. Может быть, видел Петя, но про это мне не говорил.
Петр Духовской: Не видел, нет.
Михаил Калатозишвили: Значит, не видел.
Зритель-2: Спасибо.
Михаил Калатозишвили: А, вот Петя говорит, что мы заимствовали из других мест.
Зритель-2: С каких, в таком случае?
Михаил Калатозишвили: Ну, вот так вот, про Дворцевого вы не угадали, а мы сейчас вот сейчас сразу прям и расскажем, откуда мы заимствовали.
Григорий Матюхин: Пожалуйста, друзья.
Михаил Калатозишвили: Нет, на самом деле, единственное, откуда мы заимствовали, если говорить, да, вот так по изображению и построению кадра, и по… это художник Эндрю Уойт…
Петр Духовской: Уайт.
Михаил Калатозишвили: Уайт, который, как выяснилось, совсем недавно умер, прожив 92 года.
Григорий Матюхин: Пожалуйста.
Анна-1: Да, здравствуйте. Расскажите, пожалуйста, почему такая долгая прокатная история у фильма? Почему? Давно же был готов фильм уже? Вы чего-то ждали, каких-то фестивалей или…? Почему только сейчас запустился?
Михаил Калатозишвили: Я не очень согласен со словом «прокатная история». Пока что, по-моему, с прокатной историей очень туго все. История не складывается. Вот. Ну, а потом это, так сказать, выбор дистрибьюторов, они начинают говорить, когда это удобнее сделать, когда лучше выпустить кино в прокат и так далее. Это… это некая другая профессия, в которой я не очень разбираюсь, на самом деле. Даже когда я продюсер, то, в конце концов, я доверяюсь какому-нибудь дистрибьютору, который решает, когда лучше выпустить это кино в прокат.
Анна-1: А сколько копий вышло?
Михаил Калатозишвили: 20.
Анна-1: Это много или мало для такого фильма?
Михаил Калатозишвили: Если… смотря с чем сравнивать. Мне казалось, что это немного, другие мне говорили, что для такого кино это много. Я не знаю, много это или мало.
Григорий Матюхин: Вот, Аня, значит, вы опять же плохо читаете газету «СИНЕ ФАНТОМ».
Анна-1: (Неразборчиво.) хорошо готовлю.
Григорий Матюхин: Да. Там, ну, в частности, написано о том, что там, например, «Бумажный солдат» и фильм Леры «Все умрут, а я останусь», там 50 копий, опять же. Поэтому…
Михаил Калатозишвили: Почему вот везде вот как на допросе в НКВД сидишь? Вот оттуда светит лампа прямо в глаза.
Григорий Матюхин: Дело в том, что мы снимаем вот с трех камер. Потом же мы все это запишем, расшифруем, выложим в Интернете, и, в общем, все такое. Потому что даже кто-то… вот сегодня пришли люди, которые хотят фрагменты обсуждений здесь использовать в фильме в своем. Вот. Поэтому то есть здесь разные. Пожалуйста, друзья, поднимайте руки. Вон там… Ань, да, если можно.
Алексей: Здравствуйте. Скажите, пожалуйста. Вот я хотел спросить по поводу окончания, да, концовки фильма. Куда увозили доктора? Вот по большей части, да, то есть беда случилась именно в его доме, и доктор, старый доктор тоже был рядом, когда вот все собрались, а…
Михаил Калатозишвили: Старый доктор совсем не рядом. Где?
Алексей: Не, ну, когда уже его везли…
Михаил Калатозишвили: Его там нет. Зоотехник там. Не доктор, а зоотехник.
Алексей: А, зоотехник. Вот.
Михаил Калатозишвили: Небольшая разница все-таки.
Алексей: Куда же увозили главного героя?
Михаил Калатозишвили: Его не увозят, его уносят, и как раз в этом-то и дело. Его несут от дома, а он говорит: «Домой хочу», потому что точно понимает, что кроме него самого ему там никто не поможет. А его как раз в этом вот порыве любви и заботы несут от дома, да, куда-то, якобы для того, чтобы спасти, что тоже часто бывает в жизни.
Алексей: То есть в ни… в никуда.
Михаил Калатозишвили: Благими намерениями… да. А он говорит: «Отнесите меня домой», потому что там хотя бы он сможет что-то с собой сделать и себе помочь.
Алексей: Понятно. Спасибо.
Екатерина: Здравствуйте. Екатерина. Вот у меня вопрос. Значит, если его уносят от дома в никуда, это получается, что он все-таки погибает в конце фильма? Нет.
Михаил Калатозишвили: Вот смотрите. В кино есть эпизод. Выходит человек за дверь, за околицу, падает, и закрывается дверь. На мой взгляд, абсолютно логично, что если бы я хотел его убить, я бы эту дверь не открыл. Это был бы замечательный, эффектный финал, да, и полный драматизм: доктор погиб, дверь закрылась, и мы все во мраке. Дверь открывается, его несут. Более того, ему солнце светит в глаза, более того, он еще и улыбается, он еще ними говорит. Но почему же он погиб обязательно?
Екатерина: Не, ну, просто… я так не думаю, просто наши мнения разделялись здесь по поводу окончания фильма. Тогда такой вопрос: как бы в этом фильме лично для меня представился отдельно мир, в котором живут люди просто вот отдельно от реальности, такое ощущение. И там была такая фраза, что «здесь люди не умирают». Вот что этим хотелось сказать? Именно что вот как бы люди верят или что?
Михаил Калатозишвили: Ну, во всяком случае, Митя верит в это, что там люди не умирают.
Екатерина: Ну, как бы нашел свой дом, нашел свое счастье или как?
Михаил Калатозишвили: Конечно.
Екатерина: Спасибо.
Михаил Калатозишвили: Пожалуйста.
Григорий Матюхин: Пожалуйста, друзья. Если еще у кого есть вопросы, вот сюда. Вот не… а почему вот больница так далеко вот ото всего остального находилась? Вот это я тоже не понимаю.
Михаил Калатозишвили: Вот на это я вам конкретно могу ответить вот что: там 20 хуторов, она равно отдалена от всех 20.
Григорий Матюхин: Понятно. Все понятно. Нет, я просто спрашиваю.
Павел: Извините, у меня такой вопрос, чтобы для самого себя уточнить.
Григорий Матюхин: Представьтесь только.
Павел: Павел. Действительно ли там в кадре лодка?
Михаил Калатозишвили: Совершенно верно, там лодка.
Павел: Спасибо.
Григорий Матюхин: Лаконичные вопросы. Пожалуйста, кто еще готов? А, ну, давайте… вот вам сейчас… Вот-вот, нет-нет, вот туда, пожалуйста.
Митрополит Николай: Я из Грузии приехал. И я просто хочу высказаться, если можно вот…
Григорий Матюхин: Конечно.
|
|
|
|
|
|
|
Митрополит Николай: …по поводу. У меня каких-то вот, так сказать, вопросов особенно нет, потому что мне кажется, что когда… когда человек смотрит что-то очень интересное, ну, я думаю, что он должен ходить с этим, думать об этом. Вообще назначение искусства, мне кажется, то, что человек должен сам думать о чем-то и делать свои какие-то заключения, если это настоящее искусство. Вот что мне кажется – вот то, что я посмотрел, я был глубоко поражен вот этим фильмом, то есть не поражен, а очень большое впечатление на меня произвело это все, потому что я, ну, как вы понимаете, я служитель церкви, я вот сам как-то вот служу, проповедую и стараюсь как-то людям помогать вот в своих бедах. И я вот, когда смотрел этот фильм, у меня было абсолютное такое ощущение того, что вот, мне кажется, самое главное вот там, то, что звучит в этом фильме – это то, что этот мир, который как бы оставлен Богом, это мир, который живет, должен жить. Бог дал им какой-то, в общем, импульс вот этого жития. Мне кажется, это просто вот мир, который, значит, нам в наследство, так сказать, перешел после грехопадения Адама. На самом деле, все было не так в самом начале, но потом что-то случилось, но что-то, наверное, ужасное, потому что Бог создал совсем другой мир, а мы оказались вот в таком, который мы видели. Мне кажется, очень интересно, почему фильм так называется. Это «Дикое поле», что это такое? Почему это дикое поле? И что за поле это совсем…? И почему это дикое? Мне кажется, что вот это и есть мир и мне кажется, что вот если… вы заметили, наверное, что в фильме есть вот это пространство, которое просто вот абсолютно без всяких границ, оно какое-то бесконечное пространство, но там есть какой-то центр, и все, все стекают туда. Это есть центр, в котором здесь живет человек, здесь живет настоящий человек. И мне кажется, что это даже не врач. Это просто человек, который вот, по своей сути, по своей сущности, он должен жить и он должен как-то вот жить таким, какой он есть, и он помогает, чем может. И когда вот мы говорим про чудеса, на самом деле, чудеса – это тоже как-то условно, это не чудеса, это то, что вот реально там происходит, и абсолютно убедительно это все. Хотя, конечно, на самом деле, не стоит… если человека вот молния ударит, его закапывать в землю, не будем этого делать, конечно. Понятно оно. Тем не менее, там это звучит очень убедительно, там просто ничего больше невозможно сделать. И я тоже как бывший физик, как-то я поверил как бы то, что заряд может выходить из человека так. Конечно, это, ну, не так, но вообще-то убедительно абсолютно. То есть я хочу сказать, что этот фильм мне лично дает очень большие силы и убедительность в том, что если мы не слышим это от Бога, это не значит, что Бог нас оставил. Это значит, что мы должны искать что-то, мы должны как-то жить и мы должны надеяться и иметь это упование, потому что вот в этом фильме вы показывали, что, хотя Бога нет в этом фильме, но он везде присутствует, потому что там есть человек, человек, который по образу Божьему живет, делает, любит, страдает и жертвует себя. Мне кажется, вот это и есть настоящая жертвенная любовь и мне кажется, даже невозможно вот, неправильно он говорит, счастлив он или несчастлив. Он как есть, настоящий человек, который вот несет вот этот образ Божий. И большое спасибо вам.
Михаил Калатозишвили: Спасибо.
Григорий Матюхин: Спасибо. (Аплодисменты.) Мне прям даже… Валерии вот сюда, вот, вот.
Валерия: Спасибо. Ну, я, во-первых, совершенно согласна, что этот фильм, действительно, просто о человеке, то есть там врачебная тематика, она это как… некоторыми кажется такой… ну, вполне близкие, то есть… антураж, скажем, но как средство выражения. Но, действительно, это вот, скорее, из явления того, что можно назвать анонимным христианством, скорее, вот в этом плане. Там его спрашивают, верит ли он. Он говорит, что «не знаю», да. Но, тем не менее, вот реализует он реально, то есть вот, действительно, и то чувство, и ту волю, которую вот можно представить как, действительно, из сердца идущим. Но вопрос о другом. Вот если поставить такие персонажи в ряд, они же совершенно вот как бы разные типа «Шультес» вот, теперь появляющийся такой, вот вызревает какой-то следующий вот ну, какой-то образ, или какая-то проблема, или какой-то вопрос у вас, ну вот какая-то проблема может быть еще отражена дальше? Потому что явно они… то есть их трудно вот так связать там логично между собой, да, но, тем не менее, явно они выходят за, так сказать, границы там просто банального там какого-то мира, и явно они по-своему одиноки и явно они в себе несут некоторое такое самостийное бытие, такое очень активное. То есть ну, вопрос такой, что какой все-таки вот у вас внутри наболевает, что ли, персонаж дальше, если можно его так поставить?
Михаил Калатозишвили: Ну, я так вот и понял, что вот таким хитрым образом вопрос, что я собираюсь делать дальше.
Валерия: Ну, он такой, не столь вульгарно поставлен.
Михаил Калатозишвили: Нет, я честно, да… честно говоря, вот пока не знаю, да, у меня нет такого конкретного плана и как бы внимания.
Валерия: Ну, или внимания, скажем, вот на что-то.
Михаил Калатозишвили: Внимания, да. Вот вчера, например, случилось нечто такое, что для меня сложило какую-то историю очень четкую в голове, за столько времени первый раз, да, вот. Вдруг как-то у меня сложились ощущения того, что я понял, о чем я хочу снимать кино. Посмотрим, во что это может развиться, потому что, может быть, это будет неким и продолжением, вот, разговора об этом, да, потому что честно… вот честно вам говорю, мне рано сейчас что-то говорить на эту тему, да.
Валерия: Нет, понятно, когда такое…
Михаил Калатозишвили: Я как-то еще не отошел и от этого и не совсем выкарабкался из этой истории, хотя уже хочу оттуда вылезти, потому что она как-то так… посмотрим.
Валерия: Ну, во всяком случае, прекрасно то, что там нет никаких таких явных идеологем, что ли, вот которые читаются. И это вот тем-то и хорошо кино, вот это кино. Вот то есть там…
Михаил Калатозишвили: Я думаю, что это как раз самое гиблое дело, когда занимаются экранизацией идеологем, да.
Валерия: Ну да, конечно. Ну да. То есть ну, здесь, во всяком случае, вот от этого возникает такое хорошее чувство, которое, в общем, где-то давно там уже потерялось, что кино все-таки еще может быть, потому что какое-то время назад вообще возникал вопрос, а о чем вообще кино-то нынче может сниматься. Через это еще привет Жене Гиндилису… Жене Гиндилису привет, если кто там…
Михаил Калатозишвили: Передам обязательно.
Валерия: Коллеги по киноцентру.
Григорий Матюхин: А с «Шультесом» аналогий у вас ну, как бы не выстраивается никаких, потому что я сейчас тоже подумал об этом. Нет?
Михаил Калатозишвили: Аналогии с «Шультесом» в смысле героев «Шультеса»?
Григорий Матюхин: Ну, вот да, Валерия задала вопрос. Я тоже задумался о нем. Интересно это.
Валерия: Прямой как-то связи нет, да, но они вот явно оба за чертой стоящие такие.
Григорий Матюхин: Вот я пытаюсь нащупать, но тоже я просто не понимаю. Просто, может, вы, Михаил, видите или нет?
Михаил Калатозишвили: Нет, понимаете, есть одна вещь. «Шультес» – некая история человека, который существует в разрушенном мире и сам внутренне разрушен, потому что есть некая…
Валерия: И мучается он.
Михаил Калатозишвили: …часть его жизни анемичная, которую он не помнит вообще, да, а еще и мир, в котором он существует разрушенный. И он совершенно его… не пытается на него воздействовать, на этот мир, а, наоборот, он еще и пользуется некими такими легкодоступными благами этого мира, да. Если кто-то зазевался и держит карман широко, он оттуда тянет, да, на себя что-то.
Валерия: Равно противоположное делает этот.
Михаил Калатозишвили: А Митя, все-таки это человек, который, все-таки собирает этот мир, да?
Григорий Матюхин: Ну да. Спасибо.
Валерия: Спасибо.
Григорий Матюхин: Вот туда микрофон, пожалуйста.
Зритель-4: Ну, ни для кого не секрет, что даже если вся, скажем так, киногруппа будет работать на энтузиазме, кино требует денег. И чаще всего, немалых. Вот. Но правильно ли я понимаю ситуацию – то, что искусство такого рода, вот, то есть искусство, которое строится на открытом сердце, не на других органах, да, а именно на сердце, плохо продается. Есть ли в этом какое-то веяние времени или же оно вообще плохо продается?
Михаил Калатозишвили: А вы считаете…
Зритель-4: И есть ли выход из этой ситуации?
Михаил Калатозишвили: Вы считаете, что есть искусство, которое хорошо продается? Вещь, которая продается, она в тот момент как раз, когда начинаются товарно-денежные взаимоотношения, перестает быть искусством. У кино вообще проблемы с искусством.
Зритель-4: Я напомню Пушкина, да: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». То есть я не в смысле продается то, что в данный момент.
Михаил Калатозишвили: Пушкин был поэт. Он много чего говорил того, во что сам не верил, и чему противоречила вся его жизнь. Если он мог продать эту рукопись, чего он умер почти неимущим человеком. Что же он ее не продавал-то?
Зритель-4: То есть выхода из этой ситуации нет, то есть только энтузиазм и все.
Михаил Калатозишвили: Ну, почему, вот вы видите двух чистых энтузиастов. Нам до сих пор не заплатили ни фига. Остальным всем заплатили, а нам не заплатили.
Зритель-4: Ну, я понял. В принципе, то есть вот за такое искусство, то есть как… не знаю. Мне кажется, тут…
Михаил Калатозишвили: Давайте говорить знаете, о чем…
Зритель-4: Да.
Михаил Калатозишвили: Это нас далеко уведет. Кино пытается иногда быть искусством, но у него там большие проблемы с этим: слишком дорого, слишком много людей задействовано, слишком от многого это зависит. Да, это все-таки… вот есть человек, который может сам сделать краски. Это просто леность современная художников развратила, они покупают в разных лавках, причем говорят: «Нет! Красками под названием «Леонардо да Винчи» я не буду писать картину, а вот давайте мне, пожалуйста, краски, которые называются «Матис», и так далее». Раньше художники делали краски сами, стоило это все очень дешево в производстве, и был человек один с полотном. И так с музыкой, например, когда сочиняется музыка, да, еще дешевле. С кино проблема, проблема: очень много народу задействовано. Поэтому там всегда начинается некий этот спор за то, искусство это или не искусство и так далее, да. А что продается, что не продается… Продается всегда то, что сделано намеренно, с целью для того чтобы продать. Это всегда легче продать. Это к искусству…
Зритель-4: Нет, это понятно.
Михаил Калатозишвили: Это к искусству не имеет отношения…
Зритель-4: Это к искусству… ну, это понятно. Но, может быть, легче, тяжелее, то есть из этой ситуации вот нету выхода, да, то есть это всегда искусство кино есть… если это искусство, то оно будет нищим, правильно я понимаю?
Михаил Калатозишвили: Вот с тех пор, как человек нарисовал первый раз что-то на скале, с тех пор пока выхода он из этой ситуации не нашел.
Зритель-4: Понятно.
Михаил Калатозишвили: Может быть, дальше найдет. Не знаю. Будем оптимистами.
Григорий Матюхин: Спасибо.
Дмитрий Фортунатов: А, кстати, как бюджет фильма, вот интересно, и назовите, пожалуйста, критерии настоящего искусства?
Михаил Калатозишвили: Знаете, здесь все снимают на видео…
Дмитрий Фортунатов: Коммерческая тайна, да?
Михаил Калатозишвили: Это тайна потому, что стыдно про бюджет этот говорить.
Дмитрий Фортунатов: И критерии настоящего искусства. Вот вы говорили сейчас о том, что искусство плохо продается настоящее…
Михаил Калатозишвили: Что вы говорите?
Дмитрий Фортунатов: Критерии настоящего искусства. Критерии.
Михаил Калатозишвили: Критерии настоящего искусства?
Дмитрий Фортунатов: Основа, да, основа там или хорошая драматургия, к примеру. Это сложный вопрос, но, тем не менее.
Михаил Калатозишвили: Нет, драматургия уж совсем не искусство. Драматургия бывает…
Дмитрий Фортунатов: Это часть искусства, как я понимаю.
Михаил Калатозишвили: Нет.
Олег Долин: А «Гамлет» – что, не искусство? Не знаю. А я не согласен, драматургия – искусство.
Дмитрий Фортунатов: Вот я тоже не согласен. Это часть искусства.
Михаил Калатозишвили: Это ваше право вместе с Олегом Долиным быть не согласным. Вы же меня спрашиваете, я вам отвечаю, драматургия – не искусство, а «Гамлет» – это к драматургии имеет ровно такое же отношение, как Олег Долин к китайскому императору, понимаете. Совершенно другое измерение. А критерии искусства… вот, видите, вот даже тут мы не можем этого определить. Драматургия вписывается в критерии искусства или нет? Не могу я определить критерии искусства, честно вам скажу. Это, наверное, все-таки нечто такое, что живет гораздо дольше, чем человек. Гораздо дольше. И там потом начинает выясняться, искусство это или не искусство и вообще что это такое. Я понимаю, что вот сегодня, например, изобразительное искусство в России доведено до грани такого отчаяния, потому что знаменитыми художниками стали люди, которых… я вообще не экстремист в этом смысле, и я не люблю кому-то что-то запрещать, но многим художникам, которых показывают по телевизору и которые пишут замечательные портреты политиков, каких-то поп-звезд и так далее, вот я бы им запретил писать кистью.
Дмитрий Фортунатов: Понятно. Тогда вот вопрос на статистику…
Михаил Калатозишвили: А в Питере, знаю точно, есть несколько гениальных людей, которые тихо пьют водку, пишут свои картины. Про них никто не говорит в телевизоре. Зато приезжают умные иностранцы и тихо покупают их картины и с легким разрешением от Министерства культуры их увозят к себе домой в свои коллекции, потому что сегодня Министерство культуры это не считает достоянием. Или по критериям, которые определило Министерство культуры, что есть искусство, что есть не искусство – вот в этих критериях это можно вывести.
|
|
|
|
|
|
|
Дмитрий Фортунатов: Ну, тогда более облегченный вопрос. (Скачок записи).
Михаил Калатозишвили: Не знаю, я боюсь показаться вам циничным, но глубоко вот так, чтобы меня что-то такое тронуло, за последнее время не было такого.
Григорий Матюхин: Но не в последнее время.
Михаил Калатозишвили: Но это же… Ну что?
Григорий Матюхин: Друзья, есть? Вот еще… Давайте хороший вопрос, заключающий. Передайте вот сюда.
Анна-2: Я не знаю, это хороший вопрос или нет и подойдет ли он…
Григорий Матюхин: Мы решим.
Анна-2: Я хотела спросить, а зачем вы так далеко ехали, в Казахстан снимать фильм? Ну, в Москве такой герой, он не выживет или…? Ну, почему он живет именно там?
Михаил Калатозишвили: Нет, героя мы все-таки с собой из Москвы забрали, а вот места такого мы близко к Москве не нашли, пространства.
Анна-2: То есть если бы он жил в Москве, то он был бы таким же? Ему ничего бы не мешало?
Михаил Калатозишвили: Совершенно верно. Если бы он жил в Москве, он был бы таким же, ему бы ничего не мешало, но тогда было бы немножко по-другому выстроено кино, да, вот. Все-таки это в определенном пространстве выстроено кино, поэтому нужно было вот именно это пространство. Поэтому и пришлось поехать так далеко.
Анна-2: Просто не слишком много таких людей встречаю тут, а там он смотрится, действительно, очень естественно.
Михаил Калатозишвили: Ну, к сожалению, наверное, таких людей мало вообще в жизни.
Григорий Матюхин: Спасибо. Вот назад микрофон дайте.
Алена: Я хотела бы сказать по поводу… ну, это же прекрасно, что как бы человек живет не в Москве, и фильм помогает как бы отстраниться от этого всего московского, от этой суеты. И как бы, посмотрев фильм, хочется уехать, действительно, куда-то, и этот герой… не знаю, я даже в него немного влюбилась что ли, но таких, наверное, мужчин не существует.
Михаил Калатозишвили: Вот, видите. Вы поговорите с Олегом, может, он…
Алена: Он свободен?
Михаил Калатозишвили: Может, он сохранит это впечатление.
Олег Долин: Не надо никуда уезжать, можно здесь все хорошее вообще делать. Ну, здесь хорошо себя вести и… Ну, я имею в виду вообще. Необязательно куда-то уезжать далеко. я
Михаил Калатозишвили: Хорошо себя вести не входило в эту… в разговор.
Олег Долин: Нет, хорошо себя вести, я понимаю под словом другой смысл.
Григорий Матюхин: Ваш вот герой противоречит вам все время.
Олег Долин: Да, у меня вообще… я же вообще… Не знаю.
Григорий Матюхин: Бунтарь.
Олег Долин: Нет, ну, я такой же… я больше там всем ответил… этим людям.
Алена: Я вас спросила, вы свободный?
Олег Долин: Нет.
Григорий Матюхин: Спасибо. Пожалуйста, еще друзья, ваши вопросы? Или это самое главное, что… (Аплодисменты.)
Михаил Калатозишвили: Спасибо большое.
Григорий Матюхин: Спасибо. Спасибо, Михаил. Сейчас только… распишитесь вот на нашей газете, если можно. Сейчас вот вам Олег… Да, в следующий раз Маша Шалаева к нам придет и Лариса Бочарова и будут представлять свой еще не состоявшийся фильм, показа не будет никакого, то есть мы посмотрим там… А фильм называется «Восемь». Его еще нет, его даже снимать не начали. Они придут, о нем расскажут просто, вот такая странная концепция, вот, питчинг называется, да, вот так вот, такое модное название. Так что приходите, может быть, будет интересно.
Анонс пограммы |
||
| « предыдущие обсуждения | следующие обсуждения » | |
