ПЕРЕД ПРОКАТОМ: Фильм-участник Международного Каннского кинофестиваля 2009 “Сказка про темноту”
Сентябрь 9, 2009
ПЕРЕД ПОКАЗОМ
Андрей Сильвестров: …Представить режиссера Николая Хомерики. Коля. (Аплодисменты.) У нас сегодня, как вы знаете, фильм «Сказка про темноту», и Коля согласился его представить, будучи его режиссером, режиссером фильма. Может быть, несколько слов перед показом?
Николай Хомерики: (Говорит в микрофон для проверки.) Раз, раз, раз.
Андрей Сильвестров: Спасибо, Коля. (Смех в зале.) Да, пожалуйста.
Николай Хомерики: Эту картину было снимать очень трудно, работали в нечеловеческих условиях.
Андрей Сильвестров: На износ.
Николай Хомерики: Но как-то вот сняли.
Андрей Сильвестров: Так.
Николай Хомерики: Шучу.
Андрей Сильвестров: В смысле, вы ее не сняли? (Смех в зале)
Николай Хомерики: В смысле, что обычно так говорят режиссеры, как тяжело было снимать. Ну, я не знаю, что сказать… Детей вроде нет, да?
Андрей Сильвестров: Да все здесь дети.
Николай Хомерики: Да. Ну, потому что там есть нецензурные выражения… Ох… Да я вчера после премьеры еще не отошел. (Смех в зале.) Ну, фильм, в принципе, местами веселый, поэтому можете смеяться, не бойтесь, некоторые боятся иногда, думают: «Это юмор или это серьезно?» Там есть юмор, но есть не юмор. В общем…
Андрей Сильвестров: То есть, фильм и серьезный, но есть юмор?
Николай Хомерики: Да. Сказка ложь, да в ней намек.
Андрей Сильвестров: Друзья, я хочу вам напомнить, что сразу после показа у нас состоится обсуждение фильма, и все, кто хочет высказаться или услышать, что на самом деле думает Николай, и как тяжело было съемочной группе работать над фильмом, все это вы сможете узнать после показа. А сейчас я предлагаю посмотреть фильм, если Коля не против, конечно.
Николай Хомерики: Да нет, пусть посмотрят, конечно. (Смех в зале)
Андрей Сильвестров: Спасибо большое, давайте посмотрим фильм, и сразу после фильма мы встретимся и поговорим. Я думаю, перерыв делать бессмысленно, а если в этом будет смысл, то мы его сделаем. Спасибо. Коля, не покидайте нас. (Аплодисменты)
Николай Хомерики: Нет, нет.
ПОСЛЕ ПОКАЗА
Андрей Сильвестров: Друзья, мы не будем делать перерыв, давайте сразу мы приступим к нашему разговору, сейчас, буквально через секунду к нам присоединится не только… К нашей беседе присоединится Борис Каморзин, правильно я произнес? Здравствуйте, проходите. (Аплодисменты) Давайте я напомню, как у нас здесь все устроено. У нас здесь есть микрофончик один, и у меня есть микрофончик. Есть еще один микрофон. Если кто-то хочет задать вопрос или произнести какое-то высказывание, то поднимите руку, и вам микрофон передадут. Говорить надо в микрофон, это связано с тем, что все, что здесь происходит, записывается на видеокамеру, и потом это будет расшифровано и выложено как текст на нашем сайте, и в дальнейшем там книги…
Николай Хомерики: В администрации президента.
Андрей Сильвестров: В администрации президента. Спасибо вам большое, Николай, спасибо вам большое, Борис, за то, что вы сделали, вот эта фраза, «она мне на хуй не нужна», да, или как, по-моему, должна войти… Это один из лучших финалов, который я видел за последнее время. Друзья, если есть что-то, пожалуйста, поднимайте руки. Пожалуйста, передайте микрофон туда. Видите? Лена вот подняла. А пока микрофон идет, я поделюсь коротким, Николай, пользуясь случаем, своим… Знаешь, у меня ощущение от твоего фильма… Я недавно случайно оказался в таком городе Грас, по-моему, Грас он называется, это недалеко от Канн, бывший средневековый такой французский город. В воскресенье мы туда приехали, приехали на вокзал, и ни такси, ничего, чтобы в центр – ну, дошли как-то пешком. Весь город населен арабами. Там на центральной площади сидит пьяный какой-то бомж, а все остальные – это арабы, и такое очень странное ощущение, когда одна цивилизация заменила другую. Вот ощущение у меня, субъективное, от фильма, как будто та цивилизация, о которой ты рассказываешь, это другая цивилизация, она, как бы, варвары захватили. Удивительно. Да, пожалуйста.
Елена Богдан: Не знаю, надо встать? Встану. Спасибо, ребята. Вот вопрос одинокой пиздюлины.
Андрей Сильвестров: Так.
Елена Богдан: Я так понимаю, что в России мужики либо геи, либо пидарасы? Ой, извините.
Андрей Сильвестров: Некоторые алконавты, да.
Николай Хомерики: В чем вопрос-то, Лен?
Елена Богдан: Что же с этим делать? Нам? Как жить дальше? (Смех в зале.) Спасибо.
Николай Хомерики: На этот вопрос ответит исполнитель главной мужской роли. (Смех в зале.)
Борис Каморзин: Я не понял, что делать с тем, что все мужики пидарасы?
Андрей Сильвестров: Не, некоторые алконавты.
Борис Каморзин: Мне трудно рассуждать о пидарасах, честно говоря.
Елена Богдан: Дайте совет.
Борис Каморзин: Ну, мне кажется, что все-таки не все мужики… Вот Коля, например, не пидарас. (Смех в зале.)
Андрей Сильвестров: О чем свидетельствует стаканчик виски.
Борис Каморзин: А алконавты, ну как?
Николай Хомерики: Ну, это бывает…
Борис Каморзин: Ну, пьют люди, да, но не до такой же степени все пьют, что вот просто так страшно вот, ну… Вот Коля, например, пьет совсем немного, я тоже пью немного, и не пидарас. Так что не все так страшно, я считаю.
Елена Богдан: Спасибо вам, большое. (Смех в зале.)
Андрей Сильвестров: Друзья, у меня, знаете, просьба. Мы посмотрели фильм, в котором, конечно, было много разной лексики, но я думаю, это оправдано тем, что мы его посмотрели. Окей, хорошо, если есть желание высказываться с матом, то окей, у нас нет проблем с этим, но просто подумайте о том, стоит ли это делать. Спасибо.
Борис Каморзин: Я скажу, да. По поводу ненормативной лексики в фильме. Мы ведь честно пытались снимать и с нормативной лексикой, то есть, все те же самые сцены мы играли и снимали без мата, что называется. Но получалась фигня, честно говоря.
Андрей Сильвестров: Вот как звучал финал бы без мата?
Борис Каморзин: «Ты мне на фиг не нужна», ну, как-нибудь так, да. Мы долго пытались это делать нормальным человеческим языком, но те условия, и про тех людей, про которых это кино – ну, это… Не получалось это не играло абсолютно никак. Хотя актеры точно так же играли, все это… Но впечатление было никакое. И поэтому мы решили, что ладно уж, раз так, значит, так. Ну, вот так.
Андрей Сильвестров: Так и вот так.
Борис Каморзин: Да.
Андрей Сильвестров: Друзья, пожалуйста, есть ли еще какие-то вопросы, пожелания? Да, пожалуйста, передайте микрофон на самый предпоследний ряд.
Надежда: Надежда, искусствовед. Я хотела бы спросить так. Вот по жанру как бы вы определили, это все-таки притча, или это такой сухой реализм? Каким образом вы видите свой фильм?
Борис Карамзин: Давай, Николай.
Николай Хомерики: Ко мне вопрос, да? Сухой реализм, знаете, где? Есть такая у меня шутка… ну ладно. В штанах. Жанр я не определяю никогда.
Андрей Сильвестров: Ну, а вот вы бы как определили жанр? Вы же искусствовед, это ваша работа, определять жанр.
Надежда: Ну, вот как раз у меня не определяется. У меня еще один вопрос по этому поводу возник – были ли у вас какие-то варианты концовки? Вы же еще и автор сценария одновременно, да, соавтор…
Николай Хомерики: Да, да.
Надежда: И вот оно оканчивается как бы на запятой, да? Нет такого четкого завершения. И были ли варианты, хотелось ли как-то определиться, или наоборот?
Николай Хомерики: Был вариант закончить так, что когда она ему говорит: «Пока, Димыч, я тебя люблю», закончить тем, что он отвечает: «Я тебя тоже». (Смех в зале.) Но мы решили от него отказаться в какой-то момент.
Андрей Сильвестров: А вы снимали его или нет?
Николай Хомерики: Нет. Но на монтаже была возможность отрезать, и как бы было бы так, что вот он, там сидит тоже…
Андрей Сильвестров: И про себя.
Николай Хомерики: И вот без фразы.
Борис Каморзин: Сакраментальной.
Николай Хомерики: А что касается жанра, хотел сказать, развернуть на эту тему. Жанр у каждого свой, и в хорошем фильме как раз и происходит смешение жанров. Это я про свой фильм сейчас сказал, вот.
Андрей Сильвестров: Да, наверное.
Николай Хомерики: Поэтому там все есть, и комедия, и трагедия, и саспенс, и что там еще бывает.
Надежда: А было сознательным, аллюзия на «Девочку на шаре», когда она стоит спиной…
Николай Хомерики: Сознательно. Была мысль, как снять эротическую сцену, такую жесткую, жесткую, сейчас надо что-то на камнях, прям вот чтобы было как у Ларса фон Триера. Но мне оператор сказал: «Слушай, а ты видел эту картину, «Девочка на шаре»?» Я говорю: «Я не видел». «Давай, может, так снимем?» Я говорю: «Как, это не будет слишком»… Жестко, в смысле, ну… Но как-то вроде сняли, вроде ничего, как-то, в общем-то… Она была голая, было холодно, и мы зажгли еще эти красные фонарики, что не видно на экране – потом мы их на цветокоррекции убрали. Такая была красная, голая. Ну, вот, сняли мы так это вот. Там же понятно после этой сцены, что у них что-то было.
Надежда: Мы ждали, либо она бросится в море, либо он.
Николай Хомерики: Ну вот, значит, мы добились своей цели. Да. Борис?
Борис Каморзин: Да, конечно.
Андрей Сильвестров: А почему вы во Владивостоке снимали?
Николай Хомерики: Блядь, я уже заебался… (Смех в зале) отвечать на этот вопрос. Ну… потому что мне там понравилось, красивый город, сопки, люди прекрасные.
Из зала: Водка дешевая.
Андрей Сильвестров: Все понятно.
Николай Хомерики: Водка дешевая… Нет, водка там дорогая.
Борис Каморзин: Все люди во Владивостоке разговаривают примерно вот на том языке, на каком мы сняли фильм, так что это легло абсолютно на наше кино.
Николай Хомерики: Да-да-да.
Андрей Сильвестров: Пожалуйста, друзья. Вопросы, пожелания, высказывания.
Николай Хомерики: Нет, я могу по-другому ответить на этот вопрос.
Андрей Сильвестров: Да, давай.
Николай Хомерики: Когда-то мне приснился сон, это было лет пятнадцать назад, и мне снилось, что был какой-то шторм, и он происходит в городе, который… в общем, снег падает и какие-то промышленные здания, и как бы большой такой океан. И такой был сюрреалистический сон, никого не было, как будто все покинуто, вьюга веет, эти дома стоят, и это море, и эти горы, и эти дома, вот все. А потом я приехал во Владивосток, и подумал: «Похоже». Вот, в принципе, оттуда.
Андрей Сильвестров: Понятно. Друзья, пожалуйста, проявите гражданскую… А вот дайте микрофон.
Тамара: Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, мне кажется, что как любое произведение авторское, наверняка фильм про вас, тем более что вы сценарий писали, даже если бы не писали. А что про вас, вот какие ощущения. какие… Ну, главный герой женщина, но несмотря на это все-таки…
Андрей Сильвестров: «Про вас» ‒ вы имеете в виду про режиссера?
Тамара: Да, безусловно, конечно. Нет, «про вас» ‒ это адресно, да. Что про вас? Какие эмоции, что тревожит? Ведь писалось наверняка же как бы долго.
Борис Каморзин: Пожалуйста.
Николай Хомерики: На этот вопрос ответит… (Смех в зале) Да все там про меня, все. Все мое отношение к женщинам, мужчинам, к русским… и к нерусским. Ну, что? Это как бы думаешь… А, вот. Про меня то, что как бы вот бессмысленность жития, больше об этом. А все остальное – ну, оно как бы так, сюжет какой-то есть. Но, в принципе, про бессмысленность.
Тамара: Ну, то есть, это больше про ваши ощущения?
Николай Хомерики: Про ощущения, мне кажется, все бессмысленно.
Из зала: А зачем тогда фильмы снимать?
Николай Хомерики: Ну, надо деньги зарабатывать. Ну, про деньги я шучу. Ну, как бы не можешь не снимать, есть такое вот. Ну, жить бессмысленно, а кино снимать – ну, какие-то дивиденды приносит. (Смеется.)
Тамара: А почему именно этот фильм, почему именно этот сценарий? то есть, как принималось решение, что вот это снимать? Наверняка же сценариев много, авторов много. Почему именно эта история?
Николай Хомерики: Ой…
Андрей Сильвестров: Простите. Коля, я перебью. Вы по образованию, вы по профессии кто будете?
Тамара: По образованию я журналист, по профессии пиарщик.
Андрей Сильвестров: Я подумал, что наш разговор напоминает встречу у психоаналитика.
Из зала: Ну, тогда бы был выставлен счет.
Андрей Сильвестров: Ну, мы вам выставим.
Из зала: Наоборот.
Андрей Сильвестров: Коля, ответишь?
Николай Хомерики: Я забыл, что отвечать?
Андрей Сильвестров: Ну, что тебя побудило вообще на это все?
Тамара: Чем зацепила история сама?
Николай Хомерики: История? Ее не было, я же ее написал.
Тамара: Вы же не сразу ее написали, вы же сначала узнали что-то начальное.
Николай Хомерики: Да нет, был разговор пьяный, я говорю: «Вот, должна быть женщина, и что про ее, блядь»… Ой, извиняюсь. «Про ее судьбу, что она не может найти мужчину. И вот она мучается-мучается, и не может найти мужчину. И сценарист подхватил эту идею оригинальную… (Смеется, смех в зале.)
Тамара: И написал сценарий.
Николай Хомерики: И написал сценарий. Вот.
Тамара: «И мы сняли фильм».
Николай Хомерики: И мы сняли фильм.
Тамара: Понятно. Спасибо.
Николай Хомерики: Ну, подождите, подождите, я попробую по-серьезному ответить, но я не знаю, как. Так, так, так… Ну, у женщин, у них больше эмоциональное полушарие развито, да, вот это, другое. И – я это уже говорил в интервью – был сценарий у Надежды Кожушаной, такой сценаристки, который назывался «Пенальти», с которой я дружил очень, который был про нее, автобиографический сценарий, где она просто описала свою жизнь. Там все происходило в пустыне. В пустыню засылалась женщина, и она там жила, и делали эксперимент, она выживет или нет, эта женщина, в пустыне, одна, без мужчины. И вот был такой сценарий, который я очень хотел снимать, но который не нашел, потому что его просто затерял один режиссер, который не снял его и потерял, зовут его, по-моему, как его… Он в театре много работает… Мирзоев, по-моему. Вот. А у меня впечатление-то осталось, я думал – надо же как-то про женщин снять, как они страдают. И в этом сценарии, она там сидела, в этой пустыне, ей все время виделись миражи мужчин, которые приходили к ней – один любовник там, другой, муж там, сын, они приходили к ней и разговаривали. Но это я вот прочитал 12 страниц набросков, а сценария не нашел. Поэтому впечатление осталось, послевкусие, но потом я написал другой сценарий, но с той же интонацией, потому что у меня как бы это, отложилось это в голове, что женщины – они такие вот, одинокие.
Андрей Сильвестров: Ну, вообще.
Николай Хомерики: Ну, я шучу. Не женщины, вообще, в принципе, люди одинокие. Как говорит Вуди Аллен: «Что уж снимать? Снимать про одиночество людей, больше про что?»
Андрей Сильвестров: Про что? Коль, иногда забываешь, что ты говоришь.
Николай Хомерики: Про одиночество надо снимать, что мы все одинокие, мы умираем одни.
Андрей Сильвестров: Да, пожалуйста, сейчас вам дам микрофон. Первый ряд активизировался.
Дмитрий Фортунатов: Добрый вечер. Фильм очень понравился. К сожалению, из него, конечно, нет безумной энергетики одиночества, такой вот грусти. И хотелось вот спросить, хотя я понимаю, что это авторский взгляд ваш – не пытались что-то сделать с более каким-то светлым, не то что концом, а с более светлой энергетикой? Потому что если люди спросят у меня, что такое Россия, я посоветую посмотреть ваш фильм, Хлебникова, и так далее, как раз то, что вы сейчас делаете, это тоже про Россию. Это первый такой вопрос, общий. А второй вопрос – какие сцены было наиболее сложно ставить? И какие-то интересные моменты, связанные с этим. Спасибо, Николай.
Николай Хомерики: Хотелось мне сделать фильм с более светлым концом, но не получилось. Потому что, ну… как есть, в общем. Я думаю, что этот фильм светлый, могу с вами спорить по этому поводу.
Андрей Сильвестров: Что сам фильм светлый?
Николай Хомерики: Да, что он вообще, такой вообще. Мне надо даже дать, по-моему, значок «Почетный член МВД», потому что даже милиционеры, они все такие люди там вдруг оказались, несмотря на то, что ругаются.
Андрей Сильвестров: Тебе дали, или ты рассчитываешь?
Николай Хомерики: Я рассчитываю. Вот. Еще раз, о чем был вопрос? Более светлый фильм, да?
Дмитрий Фортунатов: Как сделать такой фильм, в общем, как сделать, и почему не хватает…
Андрей Сильвестров: Вопрос такой, что Россия всегда представляется…
Николай Хомерики: Не хватает эмоций.
Дмитрий Фортунатов: Да, я смотрю очень много фильмов российских, и она все в таком антураже прорисованы.
Николай Хомерики: Угу. Все такие, да?
Дмитрий Фортунатов: Хотя, в общем-то, мне близко такое кино, потому что кино глубокое не может быть комедийным, это понятно, это такой вопрос абстрактный. Все-таки хочется смотреть кино, которое как-то обнадеживает. А здесь мы все на хуй не нужны, как бы я понимаю, что это намного глубже, здесь фильм не о мате, мы здесь с Сальниковым Сережей говорили, просто мы не хотим зрителям говорить.
Николай Хомерики: Нужны мы все на хуй, там другой смысл.
Дмитрий Фортунатов: Ну, понятно, да, но все-таки дело не в этом. То есть, как снимать кино, которое будет настраивать на позитив? Может, вот такой вот вопрос. И интересные моменты, связанные с вашим фильмом.
Николай Хомерики: Как снимать кино, которое настраивает на позитив, вы спросите у Константина Эрнста, которого я очень люблю. Но есть же люди, которые делают это. А тут дело не в позитиве, а как бы в реальности жизни. И как бы, ну, как, позитив? Я не видел…
Дмитрий Фортунатов: Нет, то, чтобы был какой-то путь к свету, вот я смотрел «Юрьев день» Кирилла Серебренникова, там есть какой-то выход из тоннеля, здесь же есть какой-то замкнутый круг, по которому мы ходим все и не можем выйти в течение многих лет.
Николай Хомерики: Знаете, сухой реализм в штанах… Подождите… Все в штанах находится, все.
Дмитрий Фортунатов: Я это понял, когда «Антихрист» посмотрел Ларса фон Триера.
Николай Хомерики: О чем вопрос был задан? Борис, извините, сейчас я дам вам трубку… да. Значит, после одного из показов был мне задан вопрос женщиной, доктором наук психологических, которая сказала: «Знаете, обычно после фильма я испытываю терапевтический эффект, как бы мне становится лучше, я как бы чувствую себя хорошо, а после вашего фильма у меня терапевтического эффекта не было», на что я ей ответил, что он будет через три дня. Мне кажется, надо чуть переждать. Как бы обычно сейчас мы вот, раз, я вскочил, вы только посмотрели, на самом деле, фильм-то, он как бы живет, ну, не знаю, все мои друзья… и вам, я думаю, так тоже, на второй, на третий день начнет у вас оживать как-то в других образах, в штанах, не в штанах. Но сразу вот так, чтобы, «о!»… А путь к светлому, вообще, знаете, что это вообще такая тупиковая дорога как раз. Потому что если ты снимешь фильм, где все заканчивается хорошо и все хорошо, представляете, как я выйду из кинотеатра? «Блядь, у них хорошо, а у меня хуево».
Дмитрий Фортунатов: Смысл жизни теряется, да.
Николай Хомерики: Ну, нет, ну как бы «там у них все хорошо, а у меня нет». И поэтому если человек делает это усилие, чтобы посмотреть, как у него есть на самом деле, то ему станет хорошо, сразу или на второй день, или на третий.
Дмитрий Фортунатов: Такой психоприем, угу.
Николай Хомерики: Мне кажется, у меня есть некоторые отличия от фильма «Груз 2000» или от какого-нибудь другого, все-таки там ни в кого я бутылкой не тыкаю, вот.
Дмитрий Фортунатов: Тогда второй вопрос, какие сцены сложно было ставить, и какие были интересные моменты, связанные со съемочным процессом?
Андрей Сильвестров: Прости, Дим, можно, я прерву? Я просто хочу на ту же тему. Вот знаете, Коля, я придумал позитивный финал для вашего фильма.
Николай Хомерики: Давайте.
Андрей Сильвестров: Прилетают инопланетяне и забирают ее.
Николай Хомерики: Туда, на эту Венеру, да?
Андрей Сильвестров: Ну, куда-то там, на Венеру. По-моему, это. в принципе, сразу дало бы… Извините, что прервал.
Дмитрий Фортунатов: Все, я задал уже.
Николай Хомерики: Какие были сцены сложные? Значит, была очень сложная сцена финальная, которую мы снимали три дня, о которой сейчас расскажет исполнитель главной роли.
Борис Каморзин: Ну, я не могу судить о всех сложных сценах, но вот, например, в фильме одна из центральных сцен, в моем кабинете, когда я с Гелей, да? Любовная, так сказать, наша сцена. Странно мы ее снимали, потому что ни режиссер, ни оператор, честно говоря, как я понял, сначала не очень понимали, как это снимается. Мы пришли, почитали с Алисой текст, огромная сцена, со страстями, сложная, актерская… И Коля говорит: «Ребята, я не знаю, честно говоря, чем вам помочь». (Смеется, смех в зале.) Я много снимаюсь, но такого я не слышал, честно говоря, от режиссера никогда. «Вот я не знаю, чем вам помочь, ну, давайте, играйте». Мы говорим: «Коль, подожди, ну»… «Ну, давайте почитаем». Ну, почитали. «Ну, давайте еще раз прочтем». Еще раз прочли. Оператор тут, Алишер наш замечательный, Алишер говорит: «Ну, я тоже не очень понимаю, как это снимать, каким объективом, куда ставить камеру». Ну, в общем, потом пришло такое решение, что снимать это надо одним кадром, без укрупнений, без «восьмерок», в общем, одним кадром. Ну, может быть, разными объективами. Ну, хорошо, одним кадром. Поставили камеру, ладно, все. Но это все технические вещи, а по поводу актерских вещей – опять, где-то часа два-три уже прошло, это все поставили, свет поставили, Коля говорит: «Ну, давайте, ребята, идите, играйте. Ну хорошо, давайте по точкам разведем. Ты идешь сюда, ты идешь сюда, тут ты берешь бутылку, тут ты валишь ее на стол». Ну, как-то мы так попробовали, как-то оно не очень у нас идет. Но что-то вот такое в душах уже начинает у нас с Алисой возникать. И потом Коля сделал замечательную вещь. «Ладно, ‒ говорит, ‒ сейчас будем снимать, репетировать некогда. Все, тишина. Ребята, вы готовы, да? Я скажу «мотор». Все, тишина». Коля сел под камеру и сидел минут пятнадцать, и пятнадцать минут на площадке стояла полная тишина. И за эти пятнадцать минут – ну, не знаю, Алиса, видно, тоже, потому что все, в конце концов, получилось – что-то с нами произошло, и мы поняли, как это надо играть. В тишине. Я не знаю, как так получилось, я потом пытался анализировать свою актерскую природу и как это пошло, не знаю. Но Коля молодец, что-то он, видно, как-то подготовил почву, что называется. И потом вот этой гениальной паузой пятнадцатиминутной он разрешил ситуацию, что называется. Потом через пятнадцать минут он сказал: «Мотор», и мы с первого дубля сыграли с Алисой эту сцену, которая длилась… Ну, очень большая эта сцена была, 10-12 минут длилась эта сцена. Мы ее сыграли, после чего Коля сказал: «Стоп», и они с оператором, с Алишером кинулись друг другу в объятия. (Смех в зале.) То есть, понятно, что все произошло, все получилось, начинали с того, что никто не знал, как это снимать, как это вообще раздраконить, чтобы это было по-актерски, по-операторски, как это сделать, и потом как-то вот одним движением это все получилось. Я считаю, что это была очень сложная сцена, и вот так как-то мы ее сняли. Я не знаю, как это получилось. Коля молодец. (Аплодисменты.)
Николай Хомерики: Спасибо.
Андрей Сильвестров: Пожалуйста, да. Представьтесь.
Игорь: Игорь, безработный. Спасибо большое за фильм. Я хотел бы вычленить такую сцену, которая происходит в общественном транспорте, диалог с ребенком. Мне показалось, настолько этот маленький человек находится в своем мире, попытался представить, как режиссер или ассистенты работали с ним, как ставили на эту роль, и не смог представить. То есть, тут вопрос о кастинге – как поддирались актеры, и много ли хлопот доставил этот герой? Спасибо.
Николай Хомерики: Спасибо за вопрос, конечно. Ну, как кастинг делался? Там все детдома были объезжены, и даже спецприемники, то есть, мы смотрели детей, которые под следствием и просто обычные детдома. И потом нашли двух детей, которые по образу оказались близкими к тому, что надо, и которые… как бы был шанс, что они не забоятся камеры. Мы взяли двух, потому что был риск, потому что вот так, три человека с камерой – это одно, а когда сорок человек съемочной группы, дети могут себя по-разному повести. И поэтому у нас так и произошло. Для главной роли был выбран мальчик, и мы начали его снимать, и он вообще испугался и забоялся говорить этот текст, и сказал: «Все, я не могу, я хочу домой». И тогда мы взяли запасной вариант, который не мальчик, а девочка, которую мы быстро подстригли и сказали: «Ты будешь мальчиком». Она была нормальной, то есть, она как-то влилась в фильм. Ну, а что еще могу сказать? Ну, подарили мы телевизор детскому дому, девочке делали массаж… И потом ее мучили, потому что у нее сцена, на самом деле, она отрезана, и в автобусе она говорила текст десять минут, одним планом тоже, как профессиональный актер Борис Камарзин. Эта девочка из детдома, она выучила этот текст с матом, десять минут. Ну, я ее замучил, конечно. Но потом, в общем, я думаю, у нее будут хорошие воспоминания обо всем этом. Вот, так было с детьми.
Андрей Сильвестров: Пожалуйста, микрофон на последний ряд.
Надя: Я хотел спросить, к режиссеру вопрос, а разве Геля и Дима, вы не имели в виду, что они друг друга любят? И то, что он ее послал в конце – это то же самое, что сказать «я тебя люблю». Просто они как собаки, понимают, а сказать не могут, просто они так выражаются. И тем более, им скучно друг без друга, по-моему, было в течение всего этого фильма.
Николай Хомерики: Да. (Смех в зале)
Надя: Ну, так она была не одинокой, просто все эти встречи, непосредственно кроме их встреч с Димой, она понимала, что ничем это не закончится, просто искала приключений, развлечения, а так…
Николай Хомерики: Да.
Надя: Да? Хорошо.
Николай Хомерики: Не, ну серьезно.
Андрей Сильвестров: Есть ли еще какие-то предположения, пожелания? Передайте вот молодому человеку.
Денис: Собственно, вопрос – почему именно люди в форме были выбраны главными героями фильма?
Николай Хомерики: Ну… на этот вопрос ответит вам…
Борис Каморзин: Я не знаю про этот фильм…
Николай Хомерики: Да я не знаю, случайно, наверное, а что? Это все декорация, там форма, не форма. Мне эта декорация дорого стоила, правда. Но…
Андрей Сильвестров: В каком смысле дорого стоила?
Николай Хомерики: Не буду говорить, в каком. Но лучше бы я снял про воспитателей детского сада.
Борис Каморзин: Ну, мне кажется, это не очень важно, действительно, и, в общем, никто не имел в виду обидеть нашу родную, любимую милицию.
Денис: Нет, но там просто показано достаточно специфическое, распространенное в нашей стране отношение к милиции со стороны народа.
Борис Каморзин: Со стороны народа? Отношение к милиции?
Денис: Ну, вот как купали ее на дне рожденья, как он убежал от нее, увидев ее в форме.
Николай Хомерики: Так и в чем у вас вопрос? Это все правда.
Денис: Ну да. Нет, вопрос был, собственно, в том, почему вы выбрали именно милицию. Почему не там люди, торгующие на рынке, например или еще кто-нибудь?
Николай Хомерики: Ну, я хотел правду… Что-что, мужчина?
Денис: Ну, люди, торгующие на рынке. Просто вопрос был в том, почему именно люди в форме.
Николай Хомерики: Это, знаете, такая субъективная вещь, это, знаете, художники и артисты, я их ненавижу, конечно, они говорили: «Хочу зеленого», или «хочу красного». Вот «хочу форму, и чтобы вот там»… Ну, вот так… «Хочу, чтобы было море, сопки, форма, хочу, чтобы были дети». Ну, так это все было, а потом снимаешь, и не понимаешь, почему. Я-то как раз от вас хотел узнать, почему я это все сделал.
Андрей Сильвестров: Есть ли еще предположения, может, кто-то хочет объяснить Николаю, зачем он это сделал? Нет? Друзья, тогда спасибо вам большое. Николай, спасибо большое за кино, Борис, спасибо большое за роль. Будем ждать следующих ваших откровений.
И: Очень интересно узнать, сразу ли вы согласились на эту роль?
Борис Каморзин: Насчет того, сразу ли я согласился. Нет, честно говоря, согласился я не сразу, даже не знаю, почему. Мне не хотелось лететь во Владивосток, вот честно. (Дефект записи) Мне не хотелось лететь во Владивосток, а как мне еще сказали, нужно будет летать несколько раз туда, обратно. А у меня еще были другие съемки в это время. И честно говоря, денег предложили совсем мало, почти бесплатно, что называется – ну, не бесплатно, но копейки. И я так думаю: «Зачем мне это надо?» Прочитал сценарий. Сценарий мне очень понравился, роль очень понравилась. (Дефект записи) про Колю Хомерики, и узнал, что это замечательный новый режиссер. Ну, в общем, я так думаю – надо лететь, надо работать. Не сразу, но согласился. (Дефект записи) мы же люди такие, что надо, то и сыграем, никем я себя не чувствовал, (Дефект записи) поддонком, тем более что, в общем-то, я играю не подонка. Ну почему же он подонок? Он по-своему несчастный человек. Видно же, что он ее любит, в общем-то, как он на нее смотрит, как… То есть, я пытался показать, что она ему небезразлична. Но настолько нет (Дефект записи) в этих людях, настолько другая цивилизация, действительно, что называется, ужасная, и это же бич нашего общества, люди не могут общаться друг с другом. Он сделает все, но он не может ей сказать: «Я люблю тебя, давай будем вместе». Он будет смотреть на нее, он будет страдать, но, в конце концов, скажет: «Ты мне на хуй не нужна».
И: То есть, практически равноценно, как «я тебя люблю».
Борис Каморзин: Да. (Дефект записи) как мне казалось, и играл то, что я люблю, но (Дефект записи.)
И: (Неразборчиво)
Борис Каморзин: Да, это уже (Дефект записи.) честно говоря, по ночам, потому что думаю (Дефект записи.) ну, Господи Боже мой, Ксения Собчак снимется в кино, Павел Воля, Господи Боже мой, думаю, (Дефект записи.) Но когда мы с ней познакомились, она оказалась милейшим, интеллигентнейшим человеком, чутким, умным, просто интеллигентный человек, что называется. Когда мы начали работать, ну настолько она оказалась на своем месте (Дефект записи.) это было искренне, и никаких проблем с Алисой не было.
И: (Дефект записи) как люди реагируют (Дефект записи)
Борис Камарзин: Люди реагируют по-разному, кому очень нравится, кому резко не нравится. Этот фильм показывался в рамках Московского кинофестиваля, но не конкурсная программа, а вне конкурса. Мы хотим поблагодарить (Дефект записи.) И выходит одна женщина, и говорит… А у самой так глаз горит, с хитринкой такой, я думаю: «А, шутит, наверное, подкалывает меня», я говорю: «Да, да, да, конечно, конечно же». «Но так же нельзя играть, вы понимаете, что это очень плохо?» «Конечно, конечно». И потом я понимаю, что она не шутит, что она совершенно искренне говорит, что я отвратительно сыграл, что так играть нельзя. А она, наверное, ожидала какого-то Малого театра, я не знаю, может быть, от актерской игры, хотя уже сейчас так давно никто не играет. Ну, я не знаю, что она имела в виду, и, в общем, она долго уверяла меня, как я бездарно играл, потом к Алисе подошла, сказала то же самое Алисе, тем не менее, взяла у нас автографы, сказала, какие мы все бездарные, и ушла. И такая реакция была. То есть, по-разному.
И: Фильм можно считать некоей гранью с документалистикой, или это вообще, может быть, в чистом виде (…)?
Борис Каморзин: Ну, разве что это снято в манере такой некоей, полудокументальной, может быть. Но я бы не сказал, что это документалистика. Ну как? Ну, это реальная история, понятно, и таких историй в жизни много, и одиноких женщин в мире много. Но не знаю, я не считаю, что это документалистика. Это авторское, художественное кино. Вот так.
И: Понятно. Спасибо огромное, сейчас мы запишем (…).
Борис Каморзин: Я Борис Каморзин, фильм «Сказка про темноту», специально для СИНЕ ФАНТОМ клуб.
Анонс пограммы |
||
| « предыдущие обсуждения | следующие обсуждения » | |
