Радикальные девяностые. Художники о времени, о себе и о творчестве Олега Мавроматти
Сентябрь 18, 2009Сентябрь 18, 2009Мы спросили художников, кураторов и других участников художественной жизни, которые помнят девяностые, о том, как повлияло радикальное искусство на развитие современного искусства в России, и о творчестве Олега Мавроматти в этом контексте.
Дмитрий Гутов, художник:
Если понимать под «радикальным искусством» то, что делал Мавроматти, то это была такая яркая вспышка в первой половине 90-х. К середине 90-х она уже полностью завершила свое развитие и стала таким археологическим явлением. Как и на что эта вспышка повлияла – сейчас сказать трудно. Как-то каким-то образом это перешло в живопись Виноградова и Дубосарского. Были в это время и более спокойные вещи. Насколько все они являются историей искусства – это вопрос сложный и спорный, разберёмся со временем, сейчас еще рано говорить. Лет триста должно пройти: когда закончатся все родственники-друзья-воспоминания и прочие субъективные факторы, тогда понятно будет. Уже никто ни на что повлиять не сможет, тогда будет интереснее.
Виктор Мизиано, главный редактор «Художественного журнала», куратор:
У меня будет довольно амбивалентный ответ на этот вопрос. Для начала мы должны признать объективный факт: искусство 90-х годов (а именно с ним и принято связывать понятие радикального искусства) само доминирование, сама гегемония этого термина, используя модный марксистский термин, она восторжествовала к середине 90-х годов и связана с творчеством группы художников, которая, совершенно очевидно, была самым ярким, симптоматичным и наиболее репрезентативным для своего времени явлением. Так вот, искусство 90-х годов – это в первую очередь явление этого самого радикализма. Теперь можно сказать следующее: вот уже 10 лет прошло с завершения 90-х годов. Пауза в целое десятилетие отделяет нас от этой эпохи. И, конечно же, мы можем осознать следующие вещи: радикализм 90-х годов – это не все 90-е годы. Сейчас с этой дистанции, с этого расстояния мы должны признать, что далеко не все явления радикального искусства 90-х действительно интересны и состоятельны. Что как любое, в чём-то претендующее на лидерство, явление, оно породило шлейф подражателей, явлений второго уровня и плана, в то время как есть ряд очень сильных и интересных фигур, которые существовали в этот период, не приняв эту доминанту поэтики радикальности, в период 90-х существовавших немного в тени, заслонённые радикализмом 90-х. Но вот именно сейчас, с исторической дистанции, они осознаются как наиболее значимые, и в чём-то очень интересные. Более того, есть целый ряд художников, которые оказались отодвинуты на задний план в период 90-х лидерством радикализма 90-х. Несмотря на то, что речь идёт о людях того же поколения, не вписавшихся в радикализм не только потому, что не хватило таланта или авторской смелости, а в силу того, что их психосоматика, их организация личностная и творческая не предполагала выражения себя в таком режиме. Теперь эти художники, как только закончились 90-е, взяли реванш.
Алексей Гинтовт, художник:
Радикальное искусство, безусловно, повлияло на современное, находясь в его эпицентре. Но что касается моих симпатий, то они на противоположной стороне: вот если бы появились радикалы веры? Вот если бы кто-то из так называемых радикалов совершил бы подвиг веры? Например, простоял бы 24 часа на камне и обратился бы или совершил бы другой очевидный подвиг. И подражателей нашлось бы больше, и событие носило бы характер созидательный, жизнеутверждающий. Отсюда не сложно представить себе ответ на вопрос о влиянии творчества Мавроматти на актуальное искусство: мне понятны социальные напряжения Олега, тем более отрадно было бы видеть его направленным в созидательное русло. Я за триумф воли, я за подвиг веры.
Александр Шабуров, художник, участник арт-группы «Синие носы»:
Вы знаете, это что-то из области произвольных классификаций: когда впервые в перестройку появилось частное книгопечатание, у меня был дружок, он продавал какие-то брошюрки. И я у него взял одну: думаю, прочту, что там пишут по сексологии. И первая глава в этой брошюрке называлась «Мужские половые органы» и начиналась следующим образом: «Мужские половые органы можно условно разделить на пятнадцать категорий. Первую категорию условно можно назвать так, она со стольки-то сантиметров, вторую – так, она со стольки-то сантиметров» и так далее. Я книжку закрыл, поняв, что таких условных классификаций я сам могу придумать с десяток. Так и тут у вас – какое-то радикальное искусство, которое повлияло на современное. Как картошка, находящаяся в супе, на него повлияла?
Современным искусством называют все те технологии, которые появились у художников в ХХ веке. Художники используют фото- видеоинсталляции, соответственно, из этих акций какие-то бывают более радикальные, каике-то менее радикальные. Вот, собственно, и ответ на ваш вопрос.
А про Мавроматти… Мы с ним достаточно мало знакомы и давно не виделись, не знаю, что у него в голове сейчас, но когда он был в России, у него были верно расставлены приоритеты. Сейчас у нас один критерий в искусстве – рыночная успешность. Хорошее произведение искусства – это то, которое успешно продаётся на ярмарке. Желательно что-нибудь большое и блестящее, чтобы какой-нибудь житель Рублёвки мог бы купить и у себя в бассейне повесить. И, в общем, я как пример люблю приводить прошлогоднюю обложку «Эсквайр», в переводе с английского «помещик», где была изображена физиономия какого-то американского поп-музыканта и подпись: «Моя жизненная философия – это пять долларов лучше, чем три доллара». И когда мы недавно виделись с Авдеем Тер-Оганьяном, он вспоминал о тех временах, когда были какие-то другие критерии в искусстве, какая-то была интеллектуальная база и профессиональная среда, которая точно для себя формулировала, что в искусстве хорошо, а что – плохо. И, в частности, это было и во времена уличного акционизма, как раз когда в Москве был Мавроматти. Я лично присутствовал на одном из его перформансов в галерее Гельмана, когда его приколачивали гвоздями к кресту в виде буквы «х». Эти отрицания могут показаться абсурдными, не имеющими никакого смысла, но это же была простейшая, вполне ясная метафора: искусство – не материальная вещь, которую можно продать, это идея, которая продуцируется только когда человек испытывает боль за что-то. И вот, собственно, это он и показывал: искусство – это боль. Но боль безо всякого членовредительства. Этому я как человек, пять лет проработавший судмедэкспертом, искренне поразился – с медицинской точки зрения это было очень профессионально. Идея же была не о том, что нужно наносить себе бессмысленные увечья, она совсем про другое.
Сергей Хачатуров, арт-критик:
Я ничего не понимаю в радикальном искусстве 90-х и терпеть его не могу. Я плохо знаю Мавроматти, и знать особо не хочу. Моя тема – это XVIII век, соединение пластических традиций с современным искусством, мне гораздо интереснее Валера Кошляков, если вы вдруг про него писать будете… Пусть даже Монро с его трансвестированным пародированием классических образов! А вот вся эта, так сказать, тусня типа Мавроматти, Бреннера – настолько всё это не интересно. Этот голый акционизм, этот социальный и политический эпатаж – они остались там, в прошлом, и интересны сейчас разве что историку.
Александр Панов (Фёдор Ромер), арт-критик:
Во-первых, современное искусство и радикальное искусство – есть вещи, на мой взгляд, синонимичные, поскольку современное искусство, если мы говорим о так называемом «контемпорари арт», оно по-своему радикально, но только формы радикализма бывают разные. Если в данном случае рассматривать искусство Олега Мавроматти, радикальность мы понимаем в самом брутальном и в физиологически примитивном смысле, как членовредительство, кровь, шок. Это одна из разновидностей радикализма, причём уже достаточно консервативная и анахроничная. На мой взгляд, сегодня быть радикальным – это, скорее, наоборот быть не шокирующим, а аналитичным. Быть не эпатирующим, а кабинетным революционером. Кровь и буквальные такие стигматы, это всё в Москве было актуально в эпоху 90-х годов. На Западе – это Венский акционизм и искусство перформанса 60-70 годов. Для сегодняшнего взгляда это настолько анахронично и трангрессивно, что какой-нибудь Шилов смотрится прогрессивнее, чем Кулик периода своих публичных собачьих свадеб. Я не поддерживаю сегодняшние метания и искания Кулика в какой-то квазирелигиозности, но именно эти метания с новой литургией, с попыткой найти какие-то сакральные пространства именно в виде новой секулярной религии сегодня более актуальны, нежели жёсткие акции Мавроматти, работавшем в том же религиозном пространстве, но с распинанием себя, буквально подражая Христу. Муки телесные сегодня настолько же музейны, как муки Христовы, поэтому актуальное или радикальное искусство, они сегодня должны происходить в пространстве головы, а не тела. И я сейчас не имею в виду трепанацию черепа.
Наиболее интересные сейчас проекты именно радикальных художников – это конференции, внутренние интервенции в городскую среду, это группа «Что делать», выпускающая собственную газету. И неслучайно ведь, что именно они приглашены от России на открывающуюся буквально на следующей неделе Стамбульскую биеналле. Спросите в Стамбуле, кто помнит про грека Мавроматти? Боюсь, что никто. И Олег даже со своими новыми телесными экспериментами обрёк себя на прозябание в некой резервации между новым киберискусством, а это очень специфическая аудитория, и ностальгией о том, как было хорошо в конце 90-х годов. Да, тогда это действительно выглядело важно и эффектно, но это была дикая страна, дикое время, мы все тогда проходили азы современного искусства в режиме курса молодого бойца, когда нужно было на себе потом, кровью и мокрыми портянками понять, что прошло западное искусство до этого. Да, нужно было стучать в закрытую дверь головой, получать синяки, расшибать эту голову для того, чтобы на том гноище, которое появилось перед этой закрытой дверью, стало вырастать что-то более-менее западно цивилизованное. Я считаю Мавроматти важным персонажем, из гноя которого выросло современное искусство. Но в сегодняшнем московском современном искусстве ему нет места. Так и всегда поступают герои – они не идут в обход, они жертвуют собой. Я желаю ему всяческих творческих успехов, но подозреваю, что его ход – тупиковый, хотя именно из этого тупика мы нашли выход к свету.
Сергей Сальников, продюсер, в том числе, первых фильмов Олега Мавроматти:
Два вопроса, которые вы мне задаёте, звучат примерно так (это я вам уже начал отвечать): место Мавроматти в радикальном искусстве. Второй вопрос: место радикального искусства в контексте искусства как такового, в культуре. Да? И третий вопрос, который я сам как бы создаю, исходя из этих уже двух, – это вопрос: место Мавроматти в радикальном искусстве и этого радикального искусства в контексте культуры 90-х годов. И осталось ли от Мавроматти как такового, и от радикального искусства как такового, 90-х годов хоть что-то в 2000-х, нулевых. Обсуждать надо для России, потому что контекст мира мне трудно себе представлять. Что касается России, то, на мой взгляд, трудно переоценить значение такой фигуры, как Олег Мавроматти в современном радикальном искусстве России 90-х годов вообще и в области радикального начинания по созданию кинематографа, независимого, радикального – то же самое. Фигуру Олега Мавроматти переоценить в этом смысле тоже невозможно. Иначе говоря, я считаю, что до конца этот художник и этот кинематографист адекватной оценки не получил, хотя прошло достаточно времени, как его уже нету в России. Но он обязательно её получит. То есть, я уверен, что подлинное признание и почитание этого человека, оно его догонит, даже если он сюда не вернется. Хотя я почему-то очень глубоко верю, почти что даже уверен в том, что он сюда вернётся.
Это настолько смелый человек, что когда, например, говорят, что он сюда не приезжает, потому что якобы боится возобновления преследований, связанных вот с той акцией, перформансами, одновременно съёмками фильма, когда он себя распинал напротив Храма Христа Спасителя у здания Института культурологии на Берсеневской набережной, я думаю, что это абсолютная ерунда. Такие редкие по смелости, отважности и готовности на любое приключение люди как Олег никогда не могут быть остановлены вот таким банальным каким-то, чем-то таким дешёвым и несерьёзным как возможность уголовного преследования. Я думаю, что какие-то причины внутренние другие. Не буду рассуждать о том, какие могут быть причины, но я сказал достаточно по поводу того, что не является причиной, и я её назвал, это точно, что это не причина! И первое, что нужно сказать, – что очень сильно Олега Мавроматти не хватает лично мне! Его не хватает современному радикальному искусству в России. И его точно не хватает современному независимому российскому кино. И я в этом глубоко убеждён! Сейчас.
Для того, чтобы его развивать изнутри. То есть, мне кажется, что очень существенная потеря, что этого человека нет здесь и сейчас вместе с нами. И, конечно, до нас доходят отголоски в виде фильмов «Слепое пятно», который мы будем смотреть, в виде «Крысы покидают супермаркет», в виде тех же «Выблядков» гениальных. Это доходит, но это доходит как некие свидетельства того, что как художник он продолжает фонтанировать идеями, потрясающими образами, и создаёт нетривиальное, яркое искусство. Но мы можем только позавидовать тому контексту и той ситуации, в которой этот человек всё это творит, потому что оплодотворяет это – то, что делает Олег Мавроматти, именно тот контекст и то окружение, в котором он находится. А мы можем только лишь смотреть и сожалеть, глубоко сожалеть, что этого не происходит среди нас и внутри нас. И этого опыления мы не получаем. Мы получаем только возможность увидеть, повосторгаться и, одновременно с этим, опечалиться в связи с тем, что это не среди нас.
| « предыдущая новость | следующая новость » | |
