МУСОРГ. ХЛЕБНОЕ ДЕРЕВО «Последние истории с изнанки» - специальная колонка художника и поэта Юрия Лейдермана
Февраль 8, 2010Февраль 8, 2010
Мне очень нравится как пишет Мусорг – этакий на пустыре медведь, проворачивающийся туда-сюда. Хоть его и обвиняют в небрежности. Однако эпоха точности европейской литературы миновала. По крайней мере, в том, что школяры понимают под точностью. И в том, что толстенькие заведующие издательств понимают под эпохой – по-прежнему ждущие от нее романов. Для превращения в наваристое кино.
Пожалуй, дольше всех на этом фронтире держался смешной и снобский Набоков. Дескать, я вот вам сейчас сие опишу, да никому из вас и в голову бы не пришло, да вы, олухи, и слов таких не знаете – “рампетка”, “сяжка”! В самом деле, не знаем. Что делает еще более смешным знайку-Набокова, который так похотливо тщится описать как он зиждется описать.
То ли дело Мусорг, что барахтался на куче, подхватывал словечко со сна – все показывал нам это веселое барахтанье, дулю, слона. И показывал как точность обрывается перед этими горами-плевками.
Он был веселым малым, скитался по миру, наблюдал его в раскачиваниях, и даже гимн Екатерине II написал такими изгибающимися каками.
– Ну хорошо, но почему ты не ставишь свои тексты в преданность общей ситуации? – его спрашивали. – Не тащишь их в книгу? Тащи, тащи! Ведь это как подруга друга в общем Санатории.
– Камин мне запрещает заниматься сексом по вечерам, – он отвечал. – Длинной огненной полосой он протянется вдоль комнаты. Даже если любовница друга приедет одна. Мы не сможем заниматься сексом по вечерам.
Он всегда мыслил писать так: поляки на забытом во времени колчаковском корабле, вдобавок, корабле с надраенными ручками. И всё говорят они: “Нет, никогда в Россию, никогда!” – хотя, мы видим, корабль так глубоко забыт во времени, что никакая Россия им не грозит. Они просто щебечут. И драят ручки.
Он всегда не прямо стоял. Испуг, беременный конем. В то время как все пытались соблюдать кречетность и ясность, он предпочитал в шутку давить им на провал носа, чтобы они уже быстро закрыли окна-глаза.
Вот так он написал, например, гимн хлебному дереву:
“Мое право лежит не во мне – в необходимости хлебное дерево воспеть. Всякий год, когда близится время, воспевают гимнами Его экстатически, толком не зная, что же оно такое.
Но мое дело, мое знание Елисеево, воспеть хлебное дерево. Приближается время, и сейчас проклюнется веточка – она не То еще, но провозвестник – вот и листик зеленый, побег растет, он тянется, озирается – все ближе к своему предназначению, он должен участвовать в сотворении Того, чем всецело он быть не может, он озирается – где, откуда может прийти частичка, подобная той, что некогда участвовала в сотворении его самого, половая клетка (у хлебных деревьев она находится обычно под корой и невысоко, сразу над корнями.)
Итак, он стал озираться: откуда идет тот запах, откуда может прийти то семя, что некогда участвовало в его сотворении. И это чудо, этот восток и корабли, нашлось! Другое хлебное дерево, что вложило когда-то частичку в него самого – оно нашлось – вот оно стоит неподалеку совсем, прекрасное дерево, гладкий и стройный ствол. И наш ростик, наша ветка зеленая, длинная, уже склоняется туда, к своему грядущему отцу, она изгибается – принять в себя таинственную, исчезающую дощечку, лапотницу другого ствола, и наша ветка становится Тем, воспаряя в себя своего отца, прошлого и будущего отца.
И вот оно свершилось, уже новый ствол кроется из-под земли, и дерево растет. Он огляделся – Ба! Вокруг была целая роща, и он был членом этой рощи, он видел круг и полукруг, это была целая роща хлебных деревьев. Они были своими отцами и детьми единственного отца, и матерями-дочерьми растущими вокруг, роща хлебных деревьев – их атолл под сияющим небом”.
| « предыдущая новость | следующая новость » | |
