ОДЕССА (продолжение) «Последние истории с изнанки» специальная колонка художника и поэта Юрия Лейдермана
Март 5, 2010Март 5, 2010Эпоха не дремлет, эпоха не рассыпается, она всего лишь спокойно приближается к полю, чтобы там окончательно обосраться. Понять на этом бескрайнем свободном поле свою уже полную никчемность, выпустить из рук окончательно свой Памир.
Испытать историческую неизбежность. Опять и опять испытать историческую неизбежность, и рисовать, и комкать лист, как ежа, и кричать: “не то! мало! Не то!”.
Рашка… Есть ли еще другое место на земле, где греховность и конец человеческой истории были бы так тесно переплетены? Приехала девушка с бабушкой Юрсенар – бабушка пошла за билетами, а девушке – что? В любом случае придется бежать в туалет, прыгать в море, в любом случае нет билетов.
А вот если под солнцем жарким испытать историческую неизбежность?! А под небом?! Сыромяты мы под небом, но и веселые мы горошки под небом, и прыг-скок – такова была жизнь в Одессе, так радостно, хоть и не без липкости коммунальной, выполняли мы свое предназначение конца, и тянулись ветками гордо, и барашками морскими, и приветствовали свой провал неизбежный. Не было нам разницы – то ли мы провалимся в Советский Союз, то ли Советский Союз провалится в нас – говна есть не желали по-любому, только капустный лист или чистый вздох анаши. И шкандыбали мы по пыльной дороге к пляжу – неотличимо от прыг-скок.
А вот в Москве съели Союз, и преисполнились жабьей гордости, и сидят, переваривают свои бородавочные квартиры. Сплошное кэх-кэх!
– Ты же говорил, что у тебя нет инвалидности!
– У меня есть, есть болезнь и пачка балетная!
Требуется вот такое – истинное! – понимание сюрреализма. Отсутствующее в Москве, где под сюрреализмом понимают нагромождение смысловых аберраций. Но не застывшую, всегда присутствующую возможность танца – вишенку на ветвях. Подобно деревням Чехословакии, где девушки танцуют только с дебилами, но это никого не смущает.
Поиски нового языка описания искусства. Поскольку ни один из имеющихся перед мной не годится. Ни освобождающий от повседневности модернизм Гринберга, ни технические поэтизмы Бодлера, ни – тем более – семантические прокладки и кустики московского концептуализма, при всем его интеллектуальном изяществе. Кроме того, для интересующих меня артефактов его язык описания никогда и не был предназначен. Я уж не говорю о нынешней братии, только пихающей тебе в рот лягушачьи лапки – свои или от официанта, как получится.
Да, я хочу язык, который мог бы отметить духоту, поршень, коленопреклонение в углу полотна раннего Ротко. Да, я знаю, уже не язык, но клемма с кувырком творящая, через бедро подводная, согнутая, барская.
Вне истории и политики – как поезд освещенный, по первому “слиха!” готовый отправиться откуда-то из Гуджарата в Кобленц. Мчащийся сквозь ночь, но тут же и стоящий на каждом полустанке, в калоше, ветер, пробивающийся сквозь оконную щель вагона – о, недостижимая мечта! – он, безъязыкий, ухватился руками за оконную щель, но поезд помчался, он был снаружи, он слился со стеной вагона.
Хождения по Одессе наши бесконечные, “растягивание пространства”, когда мы выходили к морю (зимой парило море). То ли жаждали мы горизонта, неизбежного вжик-вжик, то ли хотели убедиться, что горизонта никогда не будет. О, гильотинка, о марсельский говор – столь странные отношения с историей искусств. Нас заворожил модернизм – как революция, всеобщая перемена, но тут же “кушать подано!”, и пролонгация прекрасная, песчаная – о, брежневизм, и коммунизм, и модернизм. Шар и кугель, уходящий в пролеты улиц, мелькание ножек стрекозы и бег омара – ползи так тихо и осторожно по склону Фудзи. И огорченно!
Как Форд и Поллок, ползущий модернизм. О, корабли и дети, и тело полное земли, и холм, и горб – Сергунька как проскок, промельк, землянка, соединяющая леса с горшочком каши. Великие разрывы модернизма, широкие как реки, его вжик-вжик с извечной пролонгацией вдоль улиц милых. О, брюха, корабли!
Когда зимой мы выходили к морю, это в самом деле чудо – каждый день иметь возможность выйти из города к концу, пиздецу, смертушке, одиссейским плаваньям, где все перемешано матроской. Щеки смяты с розами, рубашками в языках земли. То вечное течение воды, и грязного ручейка во дворе, что дает силы непреклонного стояния, и тут же подмывает их какой-то исключительно дружеской гнусностью. Скукоженность зародыша и последнего человеческого младенца, мысли, речи, дома, глоссолалии, скамьи. Она может развеваться вымпелом, быстрым перескоком, но может свернуться к непроходимой глупости, плотине.
Но все равно со смирением, среди пожелтевших деревьев, “що мають стомленый погляд”, мы подходим к твоей атараксии, Сергунька, мы обнимаем колени. Мы трепетно глядим в посвистывание бороды.
| « предыдущая новость | следующая новость » | |
